Чтение онлайн

Не думаю, что десяток мужиков с парой охотничьих ружьишек смогли бы отбиться от сотни-другой солдат, и Ходасевич тут явно перегибает, но что отрицать нельзя — грабежи шли повальные.

Грабежи и дисциплина — понятия несовместимые, особенно если ими занимаются как раз в то время, когда в английском лагере допрашивают пленных. Обидно, что в первом приведенном нами случае это жестоко пострадавший на Альме Владимирский пехотный полк, вдоволь испытавший на себе силу неприятельского огня.

Но от чего мы так нервничаем? На первый взгляд все совершенно безобидно: подумаешь, полакомились солдатики. Но давайте вернемся в реальность. А она такова: вокруг война, и враг совсем рядом. Слава Богу, что попался такой же беспечный. И дело происходит даже не на биваке, а при выполнении боевой задачи — в цепи охранения, смысл которой тишина. Ну, а о маниакальной способности русского солдата во все времена использовать оружие для чего угодно, не слишком задумываясь о его сохранности, исправности и состоянии, уже даже не говорю.

Ходасевич, кстати, одним из первых обратил внимание, что с началом военных действий всякий спрос с солдата за дисциплину обращается если не в демократию, то очень сильно ослабляется: «Скорей всего, безграничная распущенность русской армии объясняется тем, что офицеры опасались обуздывать людей в полевых условиях… Дисциплина в русской армии довольно сурова, и иной раз доходит до зверства; но в походе наступает послабление всем наказаниям, как будто офицеры озабочены лишь тем, как снискать доверие подчиненных подобным образом».{704}

Не будем спешить обвинять будущего дезертира в клевете на армию, давшую ему должность, звание и образование. В прискорбном списке офицеров, погибших в Крымскую кампанию, есть свой процент, нам точно неизвестный, получивших пулю в спину. Бывает…

Союзники тоже не блистают бдительностью. Традиция брать в плен офицеров разных чинов и должностей, начатая русскими на Булганаке, продолжалась. 20 сентября (2 октября) унтер-офицером Гусарского Его Императорского Величества Николая Максимилиановича полка Баженовым во время разведки взят в плен французский капитан Дампьер,{705} «храбрый и восхитительный офицер, адъютант штаба генерала Боске».{706}

Француз с несколькими беззаботными компаньонами решил посетить базу в Камыше для пополнения личных продуктовых запасов. В ночном тумане кавалькада напоролась на русские аванпосты, и ужинать им пришлось уже в русском плену. Один из немногих, кому удалось скрыться, стал доктор Масну, поведавший о случившихся приключениях.

Капитан спустя несколько дней попросил русское командование разрешить забрать свои личные вещи из лагеря союзных войск. Под честное слово ему было разрешено вернуться в свое расположение на лошади. Через несколько часов Дампьер вернулся к русским и до конца войны находился в плену.{707} К слову и взятый на Булганаке полковник Лагонди получил предложение остаться в расположении русских под честное слово, однако отказался связывать себя какими-либо моральными обязательствами в канун, как ему казалось, неминуемого скорого падения Севастополя, предпочтя отправиться во внутренние губернии России.{708}

Это, конечно, отрадно, что попавшие в плен солдаты и офицеры всех армий и национальностей не подвергались массово издевательствам, избиениям и грабежам, но это еще не дает основания именовать Крымскую войну рыцарской, джентльменской или какой то еще. Союзники часто предпочитали не размениваться на мелкие хуторские грабежи, отдавая приоритет целым городам. Как, например, Ялте…

Когда союзники вышли к городу, то были поражены. Вместо беззащитного Севастополя, перед ними предстала растущая на глазах оборонительная линия. Выдвинувшаяся на разведку 2-я дивизия Боске выдвинулась в район Малахова кургана и принесла оттуда совсем неутешительные сведения. Майор Монтодон был впечатлен, увидев «…форты, казармы, огромный порт с кораблями, находившимися в нем, с мачтами затонувших кораблей при входе на рейд».{710}

При этом русские настолько заняты инженерными работами, что, кажется, совсем не замечают неприятеля — по французам не произведено ни единого выстрела. Зато насколько видит человеческий глаз ясно видны «…массы рабочих, расположенных вокруг города и яростно роющих землю для создания новых оборонительных сооружений, для укрепления старых и образования различного рода препятствий».{711}

Перед лицом неприятеля скорость строительства была выше всяких похвал. Союзники были неприятно удивлены, как «…круглый форт направо почти скрылся за огромными земляными насыпями, которые русские возвели прошлой ночью и сегодня».{712}

К тому же союзники осознают, что отныне перед ними не тот солдат, который уходил «унося ноги и зализывая раны» от Альмы. Любой, кто хоть раз, пусть даже на учениях, проводил несколько дней в окопах, понимает, что психологически в них солдат чувствует себя увереннее. Тут и безопаснее, тут и комфортнее, уютнее, сытнее, теплее. Появилась устойчивость. По сути дела войну пришлось начинать заново.

Опередив союзников с началом фортификационных работ, русские одним этим заставили их действовать по спланированному ими сценарию. Все предельно просто. В крепостной войне каждая уже возведенная батарея или форт обороняющегося заставляет атакующего ставить свои батареи против него.{713} Хуже было бы, если союзники первыми начали ставить свои батареи. В этом случае русским пришлось действовать уже по их сценарию, и у Севастополя не было в этом случае никаких шансов на успешную длительную оборону.

Отныне среди орудий убийства артиллерия однозначно становилась лидером. Военная теория первой половины XIX в. основываясь на расчетах расхода боеприпасов в крупнейших сражениях, пришла к выводу, что для того, чтобы вывести из строя одного человека, требовалось количество свинца, равное его весу. [16] Севастополь этот стереотип ломал. Теперь, чтобы убить или ранить неприятеля, его нужно было или «выковыривать» из грунта, или этим же грунтом заваливать: то есть такая задача, которая была под силу исключительно артиллерии.