Чтение онлайн

– Я поручил исполкому разобраться. Есть сигнал – надо принимать меры. Или вы против?

– Смотря какой сигнал. Я представляю себе состояние молоденькой девушки, которая койку снимает, чтобы только работать в здешней газете, а ведь в Москве есть квартира, папа с мамой, а она приехала сюда, набраться духа северной романтики, которая замешана на братстве, доброте и взаимной выручке. И – набралась.

– Мда, – сказал секретарь и снял трубку. – Алло, Игорь Львович, что, приказ на Королеву у тебя действительно уже пошел в кадры? Нет, ты отзови этот приказ, дело тут такое, что нашу журналистку уголовный розыск попросил помочь, так было н а д о напечатать… Да… Да… Нет, вы не так поняли… Да. Вы ее пригласите, успокойте… Ну? А где же она? Так найдите! Что, у вас в редакции никто не знает ее адреса, что ли?

Секретарь положил трубку, полез за сигаретами.

– Сложная штука, – сказал он. – Я теперь без бумажки не выступаю, особенно в районах. Раньше не знал, что такое шпаргалка… А тут случилось такое… Ездил недавно в один район, ну и разобрал л я п ы в газете, много досадных ляпов; зевают их от с к у к и, прямая противоположность тому, что сделала Королева… А потом узнаю, что после моего выступления, ничтоже сумняшеся, трех журналистов – причем наиболее активных, задиристых – поснимали с работы. Авторитет – штука сложная, особенно с нашими прошлыми привычками. Увлечешься, скажешь что, а уж готовы услужить. Крылова помните? «Услужливый дурак…»

– Что вам «услужливые» сказали о Королевой? Исчезла? Нет ее?

– Найдут…

– Пригласили б вы ее, а? Право слово, так мы умеем людей терять, так уж умеем! А потом дивимся – отчего цинизм?

– Эк вы на меня бочку покатили… Но в порядке справки: у меня семнадцать газет, телевидение, радио, вещание на рыболовную флотилию, высшие учебные заведения, агитаторы, вечерние университеты, а в отделе всего девять человек.

– Поручили б, что ли, Королевой ударить исполком по поводу плохой освещенности города, – задумчиво продолжал с в о е Костенко. – Спасли бы девчонку, привили б ей борцовские качества, право!

– Надо подумать. Предложение любопытно. Хотя проходить будет трудно – нравы провинции живучи, чтоб все было тихо, спокойно, лучше тассовские материалы перепечатать, да АПН сейчас рассылает, а про своих – фото. В цеху или на полях. Боятся еще на местах активности, ждут, когда сверху придет циркуляр. Отсюда – пассивность, лень, безынициативность… Ну а теперь о вашем деле… Найдете?

– Найдем.

– Когда?

– Не обещаю, что скоро. Узел странный, и почерк какой-то совершенно особенный, так что хлопот много. Жуков ваш – золото, настоящий сыщик, повышайте, пока не поздно, а то в Москву заберем.

– Он – кто?

– Начальник угро города, а ему вполне уже пора бы в кресло заместителя начальника областного управления садиться, ас сыска.

– Жуков – фамилия запоминающаяся, – сказал секретарь. – Зовут его, кажется, Алексей Иванович?

Костенко, наконец, улыбнулся:

– Уважаю информированных людей. Девочку позовите, ладно?

– Красивая?

– Очень.

– Приглашу. А вы найдите вечер и выступите перед слушателями университета марксизма. Люблю злых, атакующих спорщиков. Договорились?

– Хорошо. А я к вам в приемную Королеву доставлю, пусть сидит; когда выкроите минуту – она под рукой, да?

…Киру он нашел сразу – Жуков, пока Костенко ходил по кабинетам, запросил ее адрес и выяснил, как удобнее и быстрее к ней проехать.

Девушка лежала на металлической койке, у окна, закинув руки за голову, тяжелые волосы разметались на голубой наволочке, очень красиво.

Она, казалось, не удивилась приходу Костенко, но не поднялась, сказала тихо, простуженным своим басом:

– Спасибо. Мне уже передали.

– Поднимайтесь, кофе хочу.

В глазах у девушки что-то зажглось, потухло, потом зажглось снова, она пружинисто вскинулась с кровати:

– А спирта хотите? Я спирта жахнула с горя.

– Незаметно.

– Ну я ж не стакан, пару глотков, а то было так страшно, что просто нет сил.

– Сунулась в драку – забудь про страх. Журналистика – драка.

– Смотря какая.

– Ну о барахле я не говорю, на это времени не осталось.

– В Москву уеду.

– Стыдно.

Она включила кофейник и спросила:

– Почему?

– Потому что дезертирство. Да, в Москве легче, да, в Москве такое вряд ли бы случилось, хотя, увы, еще случается, да, в Москве наибольшее благоприятствие, но хорошо ли это для пишущего – наибольшее благоприятствие?

– Хорошо, – убежденно ответила девушка. – Просто даже замечательно. Почему музыканту – наибольшее благоприятствие, художнику – тоже, а пишущему надо продираться сквозь тернии?

– А куда продираться-то? – вздохнул Костенко. – К звездам. То-то и оно. Вам могут предложить написать о том, как плохо освещены улицы, но вы шире глядите: отчего наши города так скучно оформлены, почему мы так горделиво жжем неон на «продовольственном магазине» или «хозтоварах», почему бы вместо этого не придумать интересную современную рекламу, чтобы наши молокососы не вздыхали по рекламе западной или японской… Хорошая, кстати, реклама – не грех бы поучиться. Петр учился, мы у Форда учились, не было в этом ничего зазорного… Напишите, право, вы этим наступите на хвост своему врагу в исполкоме, есть там один… Впрочем, какой он враг… Трус, перестраховщик…

Глаза у девушки мгновенно потемнели:

– По-вашему, трус и перестраховщик – не враг?

– Надо ли так резко?

– Ой, как вы непохоже на себя сейчас сказали!

Костенко потер лоб ладонью, согласился:

– Да, пожалуй.

– А я вот в вас влюбилась.

– Зря.

– Это мое дело, а не ваше. Это мне важно, вы даже и знать про это не должны были б. Просто легче жить на свете, когда есть человек, о котором радостно думать.

– Об отце думайте.

– Снова не то говорите.

– Ну и что? Красивая вы девушка, я несколько теряюсь, поэтому несу околесицу – разве трудно понять?

– А вы многих женщин видали, которые п о н и м а ю т?

– Видал.

– Вы их придумывали себе. Нет женщин, которые умеют понимать. Есть умные – их мало, – жестко как-то отрезала Кира, – и дуры – тех много. Ум – это логика, точный расчет, а вам кажется, что они все понимают.

– Не слишком резко? – улыбнулся Костенко.

Кира пожала плечами, поставила перед ним чашку кофе: