Чтение онлайн

До сих пор перед глазами встают, как живые, описанные яркими красками романиста лица отпетого люда, которые от голода и разврата готовы совершить любое преступление.

Стало быть, всё познаётся в сравнении. Грешно жаловаться на свою жизнь. Есть жизни много хуже, тяжелые и даже невыносимые.

Сейчас же, несмотря на усталость, я утолил жажду стаканом воды, схватил свой форменный китель, исподнее белье с ботинками и направился в помывочную, что находилась через дорогу.

Позже вышел уже вымытый до хруста, поднял лицо и глубоко вдохнул. Небо затянули низкие облака, накрапывал мелкий дождь, но капли тут же испарялись, стоило им только упасть на разогретые камни брусчатки. Было тепло и влажно. Город заполонил смог, дым стелился над улицами, и самоходные коляски, паровики и телеги тонули в его серой пелене, а дирижабли огромными рыбинами плыли над крышами домов. Красота. Оказалось, человеку для счастья многого то и не нужно. Оно, быть может, вот в таких мелочах, которых и не заметишь, пока не лишишься. Омрачало сие благолепие только проклятая боль в ноге, которая никак не отступала. Пораскинув головой, решил, что до конторы пешим не дойду. Взял извозчика за 5 копеек, благо ехать недалеко.

Прибыл в контору вовремя, аккурат к допросу нашей милой проститутки, которую спрашивал лично Купцов. В общем и целом, установили следующее:

Вчера вечером, 17 августа 1904 года, барышня в очередной раз обслуживала двух кавалеров разом. Обращались грубо, поколачивали, однако платили с лихвой. Одного звали Фомой, второго – Егором. По описанию выходило, что это были никто иные как Селиванов и задержанный давеча Тимохин. Оба были сильно пьяны. Болтали о завтрашней встрече с князем и получении от него неких бумаг. После опомнились, да выгнали барышню прочь. На следующий день, видимо опасаясь лишней болтовни, Селиванов предпринял неудачную попытку покушения. Лукерья после происшествия бросилась к родному дому терпимости. Сначала долго рыдала на кухне, затем лишь отправилась в свою комнату, где её и подстерег Тимохин. Проникнув, видимо, через окно, преступник прятался за портьерой, откуда и напал на девушку с целью расправы. Однако, поддавшись искушению, он задрал ей подол и принялся наспех насиловать. Завершить не успел – постучали в дверь. Прознав что за дверью полиция, Тимохин приказал молчать и залез в вещевой шкаф. Далее уже события развивались известным образом.

Расспросы же Тимохина, поначалу, велись крайне тяжело и непродуктивно. Тот все отрицал, говорил, что был мертвецки пьян и ничего не упомнит. Вёл себя крайне высокомерно, даже по-хамски. Пришлось отдать его дознавателю по фамилии Лукьянов, который проявлял в своей работе усердие, даже излишнюю жестокость, в отношении к подозреваемым. Те, в сердцах, сознавались даже в том, чего не совершали. С подобными методами ведения дел руководство конторы ничего поделать не могло ввиду того, что Лукьянов состоял в родстве с высшими чинами сыскного департамента.

Предоставив тому полную свободу, Купцов через два часа имел на руках бумагу, в которой Тимохин сознался в следующем:

Сегодня утром, в Измайловском парке, Селиванов на пару с Тимохиным получили сумку с документами от гонца, направленного неким князем, с которым Селиванов встречался ранее. Ему же, Тимохину, лишнего не рассказывал, а лишь давал поручения, которые сам получал от третьих лиц. После, они вместе направились на Третью Береговую, в бордель, дабы убрать свидетеля вчерашнего разговора. А именно, барышню Конюхову Лукерью Ивановну, 1887 года рождения. Далее уже события развивались известным образом.

Ничего более узнать не удалось, поэтому Тимохина понесли к доктору для оказания медицинской помощи, дабы тот не скончался ещё до судебного процесса.

По всему выходило, что Тимохин был просто пешкой и для следствия был более не интересен. Селиванов же, как единственный подозреваемый, если не сглупит, надолго заляжет на дно.

В итоге было приказано по всем агентам разослать ориентировку на Селиванова, а так же направить копии личного дела по всем отделениям Нового Петрограда, а так же Москвы и Санкт-Петербурга. В личной карточке было указано:

Селиванов Егор Трофимович, русский, тридцати пяти лет от роду, ростом два аршина десять вершков, цвет волос черный с проседью, глаза карие, взгляд тяжелый, властный, неприятный. Носит усы да бороду, щеки бреет. Доказано убил в Питере четырнадцать человек. Отличительная примета – Утерян мизинец на левой руке.

PS: особо опасен. В одиночку задержание не производить. В 1903-м убил пристава Литейной части Трегубова, пытавшегося его арестовать всего с одним городовым; городовой тоже зарезан.

Таков был этот Селиванов. Предо мной с поразительной ясностью вставал образ закоренелого злодея, убийцы, тем более страшного, что он являлся убийцей, так сказать, убежденным, не видящим в ужасном факте пролития крови ни малейшего греха. Был он в полном смысле слова извергом естества. Мне чудилось, будто его родная мать с ужасом отреклась от своего сына, не веря в то, что могла носить и родить такого зверя.

Итак, дело пока не разъяснялось, а главное, – не виделось конца, за который можно было бы ухватиться для ведения дальнейшего розыска с некоторым вероятием на успех. Значится, у меня будет время подправить своё здоровье, как и было обещано статским советником.

– Ну что, Николай Александрович, – сказал подошедший ко мне Купцов, – дело дрянь, да и пёс с ним? Осилим?

– Как не осилить, Фёдор Михайлович, – ответил я, – никуда не денемся.

– Именно, голубчик, именно. Как Ваше здоровье? Нога?

– Бывало и похуже. Заживёт.

– Вот что, – Купцов выудил из своего кармана бумагу, – Держите направление, и завтра же ложитесь в госпиталь. Как возникнет нужда – вызову. А пока мест выздоравливайте.

– Покорнейшем благодарю, Ваше высокородие, – поклонился я, принимая бумагу.

– Вот ещё что, Николай Александрович, возьмите – ка вот копии документов, изъятых у Селиванова. Изучите на досуге. Быть может посетят Вас светлые мысли. А теперь ступайте. Время уже совершенно позднее.

Я принял из рук Купцова свёрток, положил его за пазуху и попрощавшись собрался выйти.

– Чуть не забыл, – остановил меня Фёдор Михайлович, вручая конверт – держите. Небольшая премия, так сказать, за личный вклад при производстве следственных работ и задержание преступника.

– Это не только моя заслуга, Ваше высокородие, – для виду стал я упираться.

– Не волнуйтесь по этому поводу. Лыков и Вулканов тоже представлены.

Купцов улыбнулся, крепко поручкался и погнал меня прочь.

Погода сделалась восхитительно теплой. Облака неслись по небу серыми косматыми обрывками, свежий ветер прогнал из города смог и печной дым. Дышалось на удивление легко. Конверт в коем было 5 рублей 32 копейки, приятно оттягивал карман и согревал душу. К тому же, меня привлекала мысль просто посидеть в мягком кресле и позабыть обо всех заботах за плотным ужином. Тем более желудок был абсолютно пуст, ведь за весь день поесть так и не довелось. Несмотря на больную ногу, решил пройтись пешком до небольшого трактира под названием «Синяя птица».