Чтение онлайн

– Это любая ваша одежда или какая-то особенная? – продолжала допытываться дама Азенор.

– Если я отвечу, снимите ли вы ваше блио? – спросил сир Эрван.

Дама Азенор сняла блио, и он сказал:

– Особенная.

– Могу ли я посмотреть на нее?

– Сначала снимите пояс и распустите ворот рубашки.

Дама Азенор проделала и это, и сир Эрван сказал:

– Это старая рубаха, выделанная из овечьей кожи. Ее носил и отец мой, и дед, а какими путями попала она к деду – того не ведаю. Я надеваю ее под обычную рубаху, когда уезжаю из дома.

– Стало быть, в ней все дело! – сказала дама Азенор и, не дожидаясь следующего приказания от мужа, сама стянула с себя рубашку, явив его взорам кожаные одежды, унаследованные от праматери Евы.

Тут сир Эрван и позабыл об их разговоре и со смехом притянул жену в свои объятия.

Настал день Пятидесятницы, и граф Жан вдруг заметил, что в церкви нет сира Эрвана де Морвана. Это показалось ему необычным, потому что сир Эрван никогда не пропускал случая послушать мессу, тем более в день великого праздника. Супруга же его, дама Азенор, находилась в церкви, и в одежде ее не было ни единой нитки зеленой, а только лишь темно-серые. Это показалось графу Жану еще более странным, и после мессы подозвал он к себе даму Азенор через слугу. Дама Азенор приблизилась и склонилась в поклоне, а граф Жан спросил ее, не захворал ли супруг ее и не приключилось ли с ним какой-либо беды.

Дама Азенор в ответ залилась слезами и отвечала, что не хотела бы омрачать такой светлый день, но коль скоро граф желает знать правду, то вот что произошло: уже месяц с лишком сир Эрван де Морван, ни слова не сказав, покинул замок Морван и супругу свою, и с тех пор нет от него никаких вестей.

Это опечалило графа Жана, но не настолько, чтобы поменять распорядок праздничного дня. И таким образом после мессы бароны отправились вместе с графом Жаном на охоту.

Время шло, и граф Жан то и дело вспоминал о сире Эрване де Морване, а тот все не показывался. Поначалу граф Жан просто ожидал его появления, потом начал сердиться, а спустя полгода его охватило беспокойство. Он призвал к себе даму Азенор и расспросил ее подробно.

Она отвечала, что сир Эрван имел обыкновение покидать ее время от времени, но никогда не рассказывал – для какой надобности. И было у нее подозрение, что он навещает другую женщину, способную подарить ему детей (при этих словах дама Азенор залилась слезами, но граф Жан даже глазом не моргнул, не сочувственный он был человек). И потому, страшась услышать нелицеприятную правду, дама Азенор не задавала супругу вопросов о его отлучках. И вот, он покинул ее на целых полгода – и она понятия не имеет о том, где его искать!

– Каковы же ваши намерения относительно замка Морван? – спросил граф Жан, который, как и обычно, в первую очередь думал об интересах Бретани и о том, чтобы в его землях царил мир.

– Полагаю, даме невместно управлять таким владением, – потупилась дама Азенор, – и потому предполагаю я, если еще через полгода супруг мой не объявится, вторично выйти замуж.

– Гхм, – молвил граф Жан, – полагаю, есть у вас кто-то на примете, достойный, умный, к кому вы питаете склонность?

Дама Азенор залилась краской и пролепетала, что от сюзерена ничто не скроется, – такой человек действительно имеется, и это – сир Вран, верный вассал и храбрый воин.

Граф Жан чуть поморщился и признал правоту дамы Азенор; однако наказал ей ждать еще полгода прежде, чем она отдаст сиру Врану руку и замок пропавшего сира Эрвана.

Но месяц шел за месяцем, зима миновала, и снова зеленью покрылись леса и рощи, а в полях начался и закончился сев; настал день Пятидесятницы, второй по исчезновении сира Эрвана. И граф Жан дал согласие на брак сира Врана и дамы Азенор.

После мессы, как заведено, отправился он на охоту и долго преследовал оленя, так что в конце концов оторвался от всех своих спутников и один забрел в чащу леса. Оленя он давно потерял и теперь искал лишь возможности выбраться, а лес вокруг него становился все глуше и темнее.

Граф Жан был человеком не робкого десятка, однако тут ему внезапно почудилось, будто чаща эта заколдована и он находится во власти каких-то злых чар, так что без посторонней помощи ему отсюда не высвободиться. Блуждать же без цели и надежды, покуда голод и усталость не сморят его, не заставят лечь на мягкий мох и забыться смертным сном, граф Жан никак не мог себе позволить, поскольку он правил Бретанью и тревожился о ее судьбе.

И потому воззвал он к святому Гвеноле и святой Одиль, и святой Этельреде, и святому Христофону, и тут навстречу ему из черного леса выбрался огромный волк.

Шерсть на волке была свалявшейся, словно он перелинял как переболел, глаза горели желтым огнем, а с клыков падала пена. Худые его бока тяжело ходили ходуном, стройные лапы ступали осторожно, но одна была поранена.

Волк приблизился к графу Жану и остановился, обдавая его жарким звериным дыханием. И вдруг графу Жану стало жаль зверя, он опустил кинжал, который занес было над волком, и проговорил:

– Для чего мне убивать тебя? Шкура твоя совсем негодная, и не получится из нее красивой оторочки, а сам ты так же жалок, как и я: блуждаешь в этой чаще без пропитания.

Волк поставил уши торчком и вдруг побежал вперед, сильно хромая. Граф Жан тронул лошадь и поехал следом.

Волк уверенно вел его звериными тропами, известными лишь лесным обитателям, но незримым для обычного человечьего взгляда. И спустя час или два вывел графа Жана на дорогу.

– Что ж, – сказал граф Жан, наклоняясь к волку, – здесь мы с тобой, пожалуй, расстанемся, брат мой. Ступай обратно в лес, потому что люди не потерпят твое общество и захотят тебя убить, как хотел убить тебя я.

Но волк не уходил, а все глядел на графа Жана и шумно дышал, вывесив язык. Он был таким худым, а лапа его кровоточила, и так ластился к графу Жану, что тот вдруг решился и, наклонившись, взял зверя к себе в седло, точно охотничью собаку.

– Если ты теперь укусишь меня, то я скажу, что ты неблагодарен, как человек, – заметил граф Жан. – И поступлю с тобой как с человеком: отдам палачу, чтобы тот отрубил тебе голову. Но если ты послужишь мне верно, то жди от меня награды. А я награждаю и людей, и зверей по их заслугам.