Прынцик
Шрифт:
— Ну-ка, — он усадил девушку на свое место, — давай концовочку пробежим. Действие четвертое, явление седьмое. Берег реки, решетка, скамейка…
— Погоди, — Галка повернулась вполоборота. — Это когда они уже?
— Именно.
— Погоди, дай мне…
Галка почувствовала внезапную горечь. Какое-то глухое отчаяние, предощущение беды задергало изнутри.
Ахххх.
— Нет, нет, Сергей Сергеич, вы мне фраз не говорите! Вы мне скажите только: что я — жена ваша или нет?
— А, мы с этого места? — сказал Паратов-Шарыгин. — Извольте. Как там… Прежде всего, Лариса Дмитриевна, вам нужно домой. Мы завтра, завтра поговорим.
Глаза его сыто и сонно моргали.
Дальше она не слушала. Погибла, глухо отбило сердце. Погибла!
Она еще говорила что-то ("Нет-нет, не все равно. Вы меня увезли от жениха…"), увещевал и объяснялся в ответ Паратов ("Какая экзальтация! Вам можно жить и э-э… должно…"), и дальше, и опять, какие-то слова, какие-то тени, кто-то шагах в трех смотрит через плечо. Но зачем это? К чему? Ведь все кончено, кончено.
Непонимание копилось, набухало, как тучи грозовым дождем, наконец прорвалось:
— Подите от меня! Довольно!
Наотмашь.
Паратов открыл и закрыл рот. И все, нет его. Ушел в кофейную. Или остался? Чей это гривастый силуэт?
Нет, что-то со зрением.
Вот она, низкая решетка. А внизу Волга, темная, ночная, и далекие огоньки.
— А если упасть, — задумчиво произнесла она, — так говорят… верная смерть. Вот хорошо бы броситься! Или нет — стоять у решетки, смотреть вниз, закружится голова и упадешь… Да, это лучше… В беспамятстве…
Шарыгин ощутил, как мягко содрогнулась под домом земля, и не обнаружил вдруг стен вокруг, а увидел почему-то серое здание, площадку перед ним с двумя столами, чугунную оградку в глубине, скамейку перед ней, а дальше — широкую, посеребренную луной реку, текущую к горизонту, и темные пространства полей.
— Га…
Ему не хватило воздуха.
Он заскреб пятерней по горлу и неожиданно нащупал щетину на в общем-то гладком с утра подбородке. Странно. И усы.
В ноздри потекли медвяные, летние запахи.
И чужая досада обволокла его, досада человека вольного, к которому пристают и навязываются. Была, была страсть, воспоминания, женское тело, сгорающее от воображенной в прошлом любви, но он-то здесь, господи, каким боком?
Мимолетное помрачение, не более.
— Галочка!
Одновременно с воплем приключился новый толчок.
Шарыгин поймал косяк, протаявший сквозь пустоту июльской ночи, и вцепился в него, наблюдая, как возвращаются стены, как затуманивается кофейная и площадка со столами, как обретают вещественность комод и сервант с книгами, а между ними — светло-зеленый обойный рубчик.
Лариса Дмитриевна отвернулась от решетки, и та пропала, пропал вид на реку, тяжелое платье скукожилось в халатик с квадратами, высокая прическа сменилась подсушенными, едва расчесанными темно-льняными волосами.
Руки с побелевшими пальцами тискали поясок.
Поворот головы — и в глаза Григорию Шарыгину заглянула смертная тоска пополам с обидой, он почувствовал себя гнусно, словно был виноват, словно к этой тоске, исказившей красивое, тонкое лицо был причастен.
Но ведь нет, нет! Это — Паратов!
— Галочка!
Шарыгин сделал два шага и кулем упал на свободный край дивана. То ли пол сделался шаткий, то ли ноги размякли от слабости.
— Все, все, что-то дурно мне, — он сполз с валика ниже, на подушку сиденья, провернулся, задрал голову. — Полный атас.
Несуществующие усы кололи углы рта.
Галку от его телодвижений качнуло, она смотрела, сначала не понимая, затем взгляд ее посветлел.
— Се… Гриша, ты что?
— Ничего.
— Тебе плохо?
Шарыгин отвлекся от созерцания потолка, скосил глаз. Пожевал губами, но все-таки решился спросить:
— Ты видела?
— Что?
— Волгу, решетку, — он обрисовал рукой. — Как в пьесе. Вернее, как в жизни. Еще кофейня, натурально, деревянные досточки, резьба, наличники…
— Где, здесь?
— Странно, да?
— Может, это сардельки порченые?
Шарыгин захохотал.
— Ох, Галчонок, ну какие сардельки? — отсмеявшись, произнес он. Осторожно, словно боясь что-то там обнаружить, потрогал кожу под носом. — Тут другое. Тут действительно…
Он замолчал.
— Я же вроде все по тексту, — сказала Галка.
— Это-то да.
Тихий, задумчивый Шарыгин был странен. Сидел, гипнотизировал точку чуть левее настенных часов. Морщился от непослушных мыслей. Галке даже не по себе стало. Она тихонько вышла в кухню, подожгла конфорку, поставила чайник. Выглянула в окно.
Темно совсем.
Усталость от роли навалилась только сейчас. Руки, плечи, казалось, стиснула колкая шелуха второй кожи. Какая Волга? О чем он?
Пустота в груди.
Там, куда Карандышев еще выстрелит, не выстрелил, но обязательно выстрелит. Только такое ощущение, что пулю уже изъяли. Остался лишь раневой канал. Он и дергает.
Галка вздрогнула от немелодично звякнувшего в прихожей звонка.
Кто бы это? Ей вдруг представилось, что там, за дверью, мнется весь не в себе Мягков из "Жестокого романса", в очечках, с усиками, с рукой за отворотом сюртука. Она откроет и — пыф-ф! Выстрел. "Так не доставайся ж ты никому!"
Вроде и смешно, а все ж ознобно.