Псевдо
Шрифт:
Больно. Укололся я. Повсюду наросло всевозможных розочек, а у них, как известно, шипы. Вот и укололся я. Укололся. И вчера укололся. И позавчера. И завтра уколюсь. И всегда будет больно.
Вчера мы уехали из Нижнего на электричке до станции Сейма в 14:50. Потом доехали до Гороховца. Там мы сели на завалинку возле строящегося кирпичного дома и стали пить водку.
К нам подошли две собаки. Кобель и сука. У суки была черная голова, а кобель был весь белый. Мы покормили их, а потом я доебался до кобеля с разговором. Он, белый, смотрел мне в глаза и не отвечал.
Я спрашивал: «Мужик, а, мужик, это твоя баба? Нет? Ну как тебя там… Тобик, ты скажи, ты её ебёшь?» Гаврилов внезапно тоже заинтересовался нашей беседой, и мы доебались до кобеля уже вдвоём. «Ты скажи, мужик, ебёшь или нет? Если ебёшь, мы и тебе хлеба дадим и ей, а если нет, то только тебе. Понимаешь?» Тут вмешался я, потому что догадался, что эта сучка — его бывшая баба, и теперь они уже не ебутся, но раньше напротив и не без успеха. Поэтому я обоим дал сахара, хоть и знал, что от этого у них наверняка будут слезиться глаза. Да что поделаешь, все равно собаки его любят.
«…И кидал я им сахар, а кобель, сука такая, у суки все норовил отнять, а она безропотно отдавала, из чего я заключил, что сука оная — скорее Лена, чем Мила, если говорить о поведенческих типах», — апостол Максим сказал.
А Мэо сидел на бревне и играл на пластмассовой свирели. На нём, Мэо, была серая шапка. И ещё дождь пошел…
От Гороховца до Петушков и даже немного подалее мы двигались вчетвером. С нами путешествовал и ночевал на вокзале в Коврове уволенный в запас сержант Коля Агафонов. В армии он наделал себе визитных карточек и с радостью роздал их нам на перегоне между Вязниками и Ковровом. На карточках было написано: Агафонов Николай, такой-то ебенёвый городишко, такая-то там улица, дом — 1, квартира — 1.
Он такую фразу сказал: «Что делать — не знаю. Сейчас приду, жене своей ночь любви сделаю, а дальше что — без понятий. Как там, что…»
Коля Агафонов бессмертный. Обладатель бессмертной жены Анжелики своей, которую я и не видел никогда, но и она теперь не умрёт. Тоже мне, имечко.
А любимые цветы Проворовской Гали — розы. Настоящая жена настоящего авангардиста!
Галя, Галя, милая, не уходи от него никогда и не обижай. А то он охуеет и станет постмодернистом.
Сколько всего разного! А ведь бывает, что ни с кем ничего такого в жизни-то и не происходит главного.
Девочка Ирочка сидела на постельке своей в обклеенной нашими руками комнатке (обоями обклеенной), и я сидел рядышком, соколик рыженький своеобычный. Мы грустили. Слушали грустненькую музычку: Стинга, Агузарову, «Аукцыончик» и так далее…
Так далее и продолжалось тому подобное, сему подобное, себе подобное. Себе подобное в данный момент, если следовать далее этой ёбаной конкретике.
Чего я ругаюсь, в самом деле? Простите… Вакцину чистоты, блядь, вкололи мне в этом уёбищном Нижнем Новгороде. Вот и всё. Ирочка, славная моя, серёжина. Нам позвонил Вова. Тоже грустненький.
Позвонил и давай бубнить протяжно так и печально. Бедный мой сильный Вова Афанасьев…
«Псевдо», маленькая какашка, набедокурил у себя в пансионе, и мне пришла телеграмма, содержащая вызов на родительское собрание.
Решили ехать все вместе: я, Мила, Ленушка, девочка Ирочка, Ивлен и Дима Стоянов.
Взяли водки, сели в электричку, говорили об искусстве и всё никак не могли выпиздеться.
Приезжаем в Энск, — на перроне странные люди: у всех на лицах печатные буквы и символы. Даже у бомжей. Пришли в себя уже в вестибюле искомого учебного заведения.
В школьном дворике происходила известная беготня. Небритый «Котлован» гонялся по всему саду за какой-то маленькой повестишкой, то и дело грозно замахиваясь огромной метлой. Вот он настиг её и на наших глазах принялся избивать. Да так, что полетели странички.
Мы с Димой Стояновым (это милин второй муж) выбежали из здания и немедленно набили «Котловану» морду.
Результатом этого инцидента явилось то обстоятельство, что мы не были допущены на родительское собрание, лишились аудиенции с «Войной-и-миром» (директором пансиона), свидания, собственно, с «Псевдо», и вообще были посажены в карцер, где моментально наткнулись на валявшегося в луже собственной крови, как всегда опутанного собственными вывалившимися кишками мисимовского «Золотого-храма». Тот был наказан за то, что отобрал завтрак у «Игры-в-классики» и трахнул в туалете «Овода».
На самом деле, как мы узнали из разговора с «Золотым-храмом», в этом половом акте также принимал участие «Подросток-Савенко», но этот факт почему-то не был принят во внимание администрацией пансиона.
О «Псевдо» же «Золотой-храм» поведал, что тот помимо «Гранатового-браслета» сдружился ещё и с «Молохом», и что они втроём замышляют побег и подумывают об эмиграции куда-нибудь в Латинскую Америку. «Псевдо» периодически пытается убедить друзей направить свои страницы в Израиль, но поскольку те непреклонны, согласен и на Америку, лишь бы не разлучаться с друзьями.
(Сейчас уже заполночь. Я стою в вестибюле метро «Пушкинская». Хочу домой.)
На третий день нашего заточения в карцере произошло следующее: у всех женщин (у Лены, Милы и Иры) внезапно начались месячные, а у нас со Стояновым посинели хуи. С Ивленом случилось и то и другое сразу.
Через два часа, после невыносимых моральных страданий, нас наконец выпустили и разрешили свидание с «Псевдо».
Внешне наш мальчик казался весел, но в душе его совершенно явно кипели какие-то страсти. Тем не менее, он довольно искренне облобызал всех своих матерей и пожал нам со Стояновым руки. Ивлен же был проигнорирован и вследствие этого опечален.
Первыми словами «Псевдо» были ругательства в адрес преподавателя немецкого языка: ««Симплициссимус» — мудак, дерьмо и задница!»
А потом «Псевдо» сказал нам: «Я знаю, как надо!», и мы пошли на собрание, специально из-за нашего ареста перенесённое на три дня.
«Псевдо» сначала все ругали, а потом все хвалили. Скажу откровенно, мы ехали в пансион скандалить, но всё собрание промолчали, словно набрав в свои рты воды.
«Ведь это же выпускной класс, а у вашего мальчика нет никакого чувства ответственности!» — истерично воздев руки к небу, шумела «Анна-Каренина».