Псих, а может, и не псих...
Шрифт:
Быстро даю себе установку не реагировать на неожиданное заявление, я ведь должен косить под дурачка, а не выглядеть психом:
– Брателло, скажи хотя бы, как к тебе обращаться? Я ведь хоть по Вашему определению больной, но всё же человек...
– Дима, ой, Дмитрий Сергеевич, недавно поступил в эту больницу ординатором после окончания института.
– Сергеич, что-то у меня в голове поплыло, и язык плохо стал слушаться, а побрызгать хочется отчаянно...
Нет, надо срочно выбираться из этих ремней, иначе скоро деградирую как личность... С этой мыслю я и вырубился.
Пришёл в себя в состоянии, близком к похмелью. В голове стоял туман, во рту и горле пересохло, и по-прежнему давала о себе знать ноющая боль в затылке. Разлепив свои вновь, как и с утра, ссохшиеся губы, позвал в пустоту:
– Димыч, выручай, дружбан, что-то худо мне...
Почти тут же появился Дима с поильником в руке:
– Попейте, больной, скоро Вам станет лучше, это побочные явления лекарств - сухость во рту, лёгкое головокружение, бывает даже тошнота.
Я пил опять с наслаждением воду и горестно думал: залечат тут меня совсем эти эскулапы, надо как можно быстрей выбираться из разряда буйнопомешанных.
Мой опекун поинтересовался:
– Больной, желаете опорожниться или ещё какие-то будут просьбы?
Парнишка явно старался проявить рвение, ведь он уже мнил себя доктором и рисовал себе радужные перспективы на будущее.
– Ну, что ты, Дима, заладил, больной, да больной. Ну, не здоровый, так это же временное явление, а имя у меня постоянное, зови меня Витьком, а лучше Соколом, все дружбаны мои так меня величают.
Дима прошептал:
– Вить, я ведь на работе, а от данной мне здесь рекламации и рекомендации зависит моя будущая карьера врача.
– Дим, братан, будь добр, помни и почеши мне, пожалуйста, хоть немного тело, кровь напрочь застыла, разгони хоть чуть-чуть, это же не противоречит твоим врачебным обязанностям...
К великой своей радости, я тут же оценил сильные руки Димы, он мял и встряхивал моё тело, подсунув пальцы под спину, чесал и пощипывал её, по моей дополнительной просьбе, тщательно промял стопы ног. Это, конечно, не было рефлексологией, о которой, как выяснилось, он не имел понятия, но весь мой организм начал наливаться энергией.
Вскоре Дима принёс мне на подносе ужин. От манной каши я сразу же отказался, потому что с детства у меня от одного только её вида и запаха начинался рвотный рефлекс, и мой спаситель её тут же унёс подальше от моих глаз и носа.
Вареное яйцо я проглотил в три укуса, зажевав толстым куском ржаного чёрного хлеба с маслом. Такого вкусного хлеба я ещё не вкушал, отметив для себя, что это первое, что мне понравилось в моём новом положении, не считая Димы и, конечно, Лидии Николаевны.
По моей просьбе молодой врач принёс мне дополнительное яйцо, с улыбкой сообщив, что оно из его рациона на ужин.
Я попытался возразить против его щедрой жертвы, но он приложил палец к губам:
– Витя, я сейчас заканчиваю смену и ухожу домой, а там меня мама ждёт на ужин и, поверь мне, он будет получше, чем это яйцо и каша.
Ну, против этого мне нечего было возразить, но я категорически возражал против приёма на ночь новой порции лекарства, но тут мой приятель был неумолим.
Волна слабости накатила на меня, в голове поплыл туман, и я погрузился в тяжёлый сон под воздействием успокоительных лекарств.
Глава 4
Из глубокого сна меня вывело неожиданное прикосновение к моему телу. Я распахнул стремительно глаза. Надо мной склонилась женщина, пытавшаяся засунуть мне под мышку термометр. Холод его стекла и разбудил меня.
Нет, мой страшный сон не окончился - ремни по-прежнему стягивали моё тело, во рту чувствовалась сухость... Правда, глаза открывались легко, и боль в затылке почти не ощущалась.
Мужеподобная женщина смотрела на меня презрительно, а может, мне так мерещилось, но добротой её взгляд точно не светился. У неё было всё большим и нескладным: лицо с отвисшими щеками и двойным подбородком, густо заросшие брови, из-под которых зыркали выпученные непонятного цвета глаза. Казалось, что шеи у неё не было вообще, за щеками начинались покатые широкие плечи и грудь невероятных размеров, переходящая в объёмный живот, на котором буквально трещал белый больничный халат.
Она небрежно вытащила из-под моей мышки градусник, взглянула, записала что-то в общую тетрадь и, встряхнув термометр, сунула его в поллитровую банку, где находилось ещё несколько подобных ему.
Так, меня не должны раздражать вид медработника и взгляд, которым он меня одаривает:
– Доброе утро, меня зовут Виктор Соколов.
– Доброе, доброе, знаю, прочитала в истории болезни.
– Простите, как Вас звать, величать?
– Регина Матвеевна. Я работаю здесь медсестрой уже тридцать лет...
Может, внешний вид обманчив, бывает же такое, попробую на неё произвести приятное впечатление.
– Простите, Регина Матвеевна, я бы не хотел доставлять Вам неудобства, но мне ужасно хочется по-маленькому, да и по-большому подступает. Не могли бы Вы сказать, когда меня освободят от этих пут, и я смогу самостоятельно посетить туалет?
– Это не в моей компетенции освобождать или связывать тебя ремнями, сейчас принесу утку, вставлю в неё твой аппарат, и дуй себе. Припрёт очень освободить желудок, приспособлю и судно. Санитарок сейчас днём с огнём не найдёшь, кто за эти гроши согласится на эту грязную работу, лучше поедут к капиталистам телом торговать, проститутки, прости господи...
Угу, бабка не простая, с норовом, надо это иметь в виду, так в запале и информашки подкинет.
– Регина Матвеевна, я пока обойдусь без справления большой, но если сейчас не схожу по малой нужде, то лопну, хотя мне так неловко просить Вас об этом.