Психея
Шрифт:
Мы летим над столицей и напиваемся, опьяняем себя нашим главным наркотиком – кошмарами спящих людей. Всей темной стороной сна.
Когда вам снится, что вы падаете со страшной высоты навстречу острым, как колья, еловым ветвям, навстречу талому снегу в узорах птичьих лап, навстречу клубящейся океанской бездне, в которой притаился Неназываемый, – есть два варианта развития событий:
Сильно-сильно зажмурьтесь – метод апробирован и работает «на раз». Вас сразу перекинет на слой выше, а там уже безопасно.
Второй вариант – довериться воле Сна, позволить ему нести вас в свободном падении. Некоторые так и делают. Тут, как правило, в дело вступают психеи. Слизывают тонкую ниточку, тянущуюся от осязаемых границ к Инферно.
Я делаю один щелчок пальцами – и ваш сон в безопасности. На миг промелькнет край чудовищного, атласно-черного перепончатого крыла… Я делаю второй щелчок пальцами – и вы меня забываете.
Иногда мы не успеваем. Даже у нас бывают проколы.
Атласные крылья, испещренные фиолетовыми и алыми прожилками, хлопают по ветру. Золотые искры пляшут по ним, складываясь в причудливые картины. В этом наше отличие – и от «белянок», и от многих других. Мы умеем не только впитывать, мы умеем интерпретировать. Мы не только ловим, но и запоминаем. А при необходимости можем транслировать.
Мы совершенно пьяные, мы сошли с резьбы, распоясались.
За нами с протяжным воем следует «жаба» – биоформа Управления Регулировки Ментальных Потоков. Здоровенный бугристый мешок, балансирующий на длинных, загибающихся кольцами щупальцах с гибкими жалами, бьющими паралитическим ядом, под завязку забитый охочими до драки Регулировщиками – парнями в чешуйчатых комбезах и шлемах с выпуклыми смотровыми линзами, которые патрулируют границы измерений и латают астральные прорывы.
Тут мы и показываем свое умение – по команде Винни, которую он транслирует телепатически тонкими «глазными» усиками, мы раскрываем свои крылья навстречу нашим преследователям.
Весь наш улов – мутный наркоманский бред и маньячные всполохи, чернильные кляксы ярости и серое марево тоски – все это вываливаем на наших преследователей. Транслируем…
Они отстают, а мы несемся прочь, резвимся над городом, нарезаем круги, планируем и пикируем.
После продолжаем догоняться в квартире с водяным матрасом и фальшивой дайкатаной – уже по-простому, по-человечески. Две по 0,5, и Данон голосит дурным пьяным басом, вторя приемнику:
– Фореве-ер янг! Форевер янг!
Мне приходит непонятное и длинное эсэмэс от Нади, с хмельной лихостью стираю его. Пообщаемся завтра вживую.
– Тем более что у меня, – говорю я вслух. – К тебе будет Серьезный Разгово-ор, девочка моя!
– Это кто тут девочка? – немедленно отзывается Винни.
– Давай наливай, – машу рукой я. – Ай вонт ту би форевер янг!
…Все это я прокручиваю в голове, тщательно обрабатывая римский нос потускневшей дивы при помощи инструмента «штамп».
Было круто, но кое-что меня беспокоит.
С самого утра я звоню Наде. Раз пять подряд, потом кидаю классическую эсэмэс «перезвони как проснешься». В течение дня, с интервалами, звоню еще раз пятнадцать. Она не снимает трубку. Оставляю (кажется, это первый раз в жизни) голосовое сообщение.
В аське напротив ее имени краснеет ромашка, очевидно, выведенная неведомыми голландскими селекционерами в честь 90-летия Октября.
В конце концов, я ловлю Надю вечером на «домашнем-родительском» номере. Снимает трубку ее матушка, издает в ответ на мое приветствие неопределенное мычание.
– Это чего, блин, значит? – спрашиваю я, когда слышу нейтральное Надино «алло».
– Зачем ты звонишь? Я же тебе все сказала вчера!
– Но мы вчера не разговаривали!
– Я тебе написала.
– Вот блин… – Тут меня осеняет. – Надь, сорри, я случайно стер, телефон глючит последнее время.
– Ты опять с друзьями своими бухал?
– Ну не сказать, чтоб уж «бухал»! Так, посидели, поговорили…
– Сергей, давай не будем продолжать этот разговор. Я думаю, ты все прекрасно понял.
Но поскольку я ничего не понял, ей приходится объяснять, и голос ее все больше и больше раздражается.
А я все сильнее чувствую, как картина моего мира, еще недавно отличавшаяся почти геометрической красотой и ясностью, забавно меняет свои краски и узоры. Точь-в-точь, как крылья психеи.
С тех пор прошел почти год. Я по-прежнему делаю плохую рекламу и ворую у людей плохие сны. У Винни и Данона все по-старому, как и все наши, мы все так же любим тусоваться в местах массового скопления негативной энергии. Как и раньше, мы любим пересматривать старые и новые трэш-хорроры, слушаем восьмидесятническую попсу и металл нулевых, встречаемся раза по три в неделю, пьем, как лошади.
Надя снимается в массовке, в фильме про снежных ковбоев. У нее все получилось, у ее нового кавалера – и подавно. На этой картине он работает помощником исполнительного продюсера. Еще у него есть лофт в районе Арбата и ядовито-лимонный «Порше».
Но Надя выбрала его не из-за этого.
Свой лимонный «спорт» он явно брал под цвет крыльев. «Махаоны», конечно, пижоны. Но надо отдать им должное – у них есть стиль.
За этот стиль, как она объяснила в памятном телефонном разговоре, она его и полюбила. А еще ей понравился цвет его крыльев.
Все эти черные пятна и прожилки, и траурная кайма, лимонные луны, и хвостики на краях. Густо-синие и ядовито-желтые разводы. И ярко-красные «глазки» в черной оправе…
Когда он увидел ее трансформу (я очень отчетливо представил обстоятельства, при которых это происходило, настолько отчетливо, что до сих пор могу легко вызвать в памяти это «ложное воспоминание»), он сразу же показал ей свою.
Откровенность подкупает.
Время от времени я хожу на футбол. Напяливаю любимое черное пальто «барберри» с дыркой от сигареты в левом рукаве, натягиваю на голову капюшон клетчатой кофты того же бренда и «клетки». Покупаю билет, без особых проблем прохожу все эти оцепления из парней в касках и с резиновыми аргументами наперевес.