Чтение онлайн

Волынщики играли без перерыва. Не успевали они кончить одну мелодию, как тотчас же, по команде Искры, начинали другую. Это была неслыханная музыка. Девять волынщиков сразу! В толпе передавали, что это придумал Весельчак с Брыхтой. Стены домов дрожали от оглушительных звуков, и не было ничего удивительного в том, что под такую музыку пустился в пляс весь обвитый горохом медведь, которого держал на цепи и время от времени подбадривал палкой какой-то парень, наряженный в пестрые лоскутья.

И ряженые, и волынщики, и шумные зрители чего-то ждали. И только подойдя поближе, Козина понял, кого они ждут. Впрочем, он догадывался об этом и раньше. В доме на краю пустыря открылась под крышей дверца, и с чердака на балкончик вылез постршековский Брыхта, а за ним Весельчак.

У Брыхты в руках была длинная толстая палка, к верхнему конц> которой были привязаны старые ремни и веревки с узлами. Остановившись на видном месте посредине балкончика, Брыхта поднял кверху эту огромную плетку, а Эцл-Ве-сельчак, став рядом, махнул рукой волынщикам, давая знак умолкнуть. Притихли и зрители. Все взоры были устремлены на раскрасневшегося Брыхту, на его плетку и особенно на Весельчака, который важно и торжественно, как поп с амвона, возгласил, что случилось два несчастья,—дважды великая скорбь постигла всех. Во-первых, умирает и завтра будет похоронена любезная всем масленица, а во-вторых, еще раньше скончалась панская плетка, которую все видят и которой все могут отдать здесь последний долг. Так как эта плетка долго дарила всем радость и утешение, то христианский долг требует, чтобы все проводили скончавшуюся к месту ее вечного, даст бог, упокоения и поплакали над ее могилой.

Эцла недаром прозвали Весельчаком. Он так серьезно произносил свою речь, такие корчил при этом рожи, что толпа захлебывалась от смеха. Даже черт хохотал. У смерти от смеха тряслась голова.

Когда толпа несколько стихпа, Весельчак громогласно объявил, что пора в путь: раз эта плетка — панская плетка, то и похоронить ее надо на панской земле. Пусть же люди возьмут ее и похоронят как должно.

Шум, смех и веселые возгласы встретили плетку, сброшенную Брытхой с балкончика. Волынщики заиграли снова. Медведь, проворно подбежав к плетке, схватил ее и подал соломенному всаднику.

Толпа готовилась к походу. Ряженые поворачивали лошадей. Два подростка подвели к дому рослых гнедых, приготовленных для главных распорядителей торжества — Брыхты и Эцла-Весельчака. Вдруг опять с новой силой поднялся шум. Это ликующими криками встречали Козину. Но Козина, не отвечая на искренние приветствия веселой толпы, поспешил в дом, где столкнулся с красными от возбуждения, хохочущими Брыхтой и Весельчаком. По лицу Брыхты легко было догадаться, отчего он такой красный и отчего так блестят его глаза. Оба шумно приветствовали гостя, и Козине стоило немалого труда уклониться от объятий Брыхты. Снаружи стонали девять волынок и нетерпеливо шумела готовая к походу толпа. Подхватив Козину под руки с обеих сторон, Брыхта и Эцл выбежали из дома, волоча его за собой и не обращая внимания на его уговоры и на его попытки остановить их.

— Да дайте же слово сказать! —взывал он.—Будьте благоразумны!

— С нами, с нами, идем с нами! —кричал Брыхта, не слушая его.

— Матерь божия! У вас в голове помутилось! Что вы, с ума сошли? Остановитесь! —не унимался Козина, удерживая Брыхту, уже занесшего ногу в стремя.

— Пусти, Козина. Видишь там панский замок, туда и пойдем!

— Айда! —добавил Весельчак и залился смехом.—Айда к Ломикару…

— Ради бога, Весельчак! Ведь нельзя же… Хоть ты-то образумься… Потом пожалеешь… Останови их… Стойте, люди добрые!—уговаривал Козина, стараясь перекричать шум и багровея от натуги.

Рев волынок и пронзительные выкрики трезвых и подвыпивших людей заглушали его голос, далеко разносясь в морозном воздухе. Толпа двинулась в путь, увлекая в своем потоке и Козину, а высоко над пестрой толпой в ярком свете безоблачного дня отчетливо выделялась смерть в белом саване с высоко поднятой косой, сверкавшей в лучах зимнего солнца.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Мария Ламмингер, в темно-зеленой бархатной шубке, совсем готовая в дорогу, стояла у себя в комнате и нетерпеливо поглядывала на дверь. Дверь, наконец, отворилась. Вошла ее мать в дорогой шубе.

— Едем? —воскликнула дочь.

— Нет еще. Надо подождать отца. По лицу девушки промелькнула тень.

— Он тоже едет с нами?

— Сказал, что да. Уже одевается.

— Что это ему вдруг вздумалось? Он ведь никогда с нами…

— Никак не может дождаться управляющего. Думает, вероятно, встретить его по дороге или в городе…

Вдруг девушка быстро повернула голову.

— Вы слышите, маменька?

— Да… шум, крики…

— Волынки… и как ужасно пищат! Варварская музыка!

В комнату вошел старый Петр. Мария нетерпеливо спросила:

— Запрягли уже?

— Да, ваша милость… только… едва ли можно будет выехать… По крайней мере сейчас…

Шум приближался, все пронзительнее визжали волынки.

— Это они, ваша милость…—испуганно сказал Петр, указывая в окно рукой.

— Кто они?

— Мужики. Идут из Кленеча. Их еще издали было слышно. Рев такой подняли… Надели страшные маски… Один бог знает, что это будет! В прежние годы они тоже хоронили в среду масленицу, но только у себя в деревнях…

— Куда же они направляются? —спросила баронесса.

— Они тут совсем близко… идут… идут к нам…—пробормотал старый камердинер, в тревоге прислушиваясь.

Рядом приоткрылась дверь, и показалось бескровное веснушчатое лицо Ламмингера.

— Прошу ко мне. От меня лучше видно.

Петр испуганно вздрогнул. Мария оторвалась от окна и побежала в комнату отца. Баронесса медленно последовала за ней, не проявляя особенного любопытства. Старый камердинер остался на месте, прислушиваясь и продолжая бормотать:

— Нет, это неспроста… Ой, неспроста…

В кабинете Ламмингера стояли у окна мать и дочь, а за ними сам барон. Все трое пристально глядели на дорогу, по которой приближалось диковинное шествие. Впереди, улюлюкая, бежали вприпрыжку ребятишки и подростки, за ними шел медведь со своим вожатым, а за медведем волынщики, и затем ряженые: черт, смерть, Брыхта и Весельчак верхом, парни, девушки, мужчины, женщины. Нескончаемое пестрое шествие…

Мария забыла о поездке.

— Какой безобразный этот черт… и смерть тоже… и баварцы и евреи…—и она весело расхохоталась. Баронесса тоже не смогла удержаться от улыбки.