Чтение онлайн

Альдис самой до ужаса хотелось забиться куда-нибудь и разрыдаться от сострадания, страха за других, изматывающего чувства своей беспомощности и бесполезности.

Чутье говорило – нельзя. Нельзя плакать, нельзя признаваться в своем страхе. Кто-то должен излучать спокойствие и уверенность, кто-то должен делать вид, что все под контролем. Так надо, чтобы у остальных была опора.

– Альдис, почему нас не учат помогать раненым? Калечить учат, а как потом лечить – нет.

Курсантка пожала плечами. Ей самой хотелось сейчас задать этот вопрос кому-нибудь из наставников.

Когда дело было окончено, оставалось сидеть и ждать заката, который все никак не хотел приходить. Солнце уже совсем не грело, голые руки покрылись пупырышками, и девушку била крупная дрожь. Холодно.

Где же наставники? Сколько можно ждать?!

Лакшми склонилась над Хельгом, гладила его по волосам и шептала какую-то ласковую, успокаивающую чушь.

– Ты держись, Хельг, ладно. Ты хороший, ты очень хороший – я же говорила! Все будет хорошо. Нас скоро найдут, тебе помогут. Тебя вылечат, я уверена, жрецы вылечат. Все будет хорошо…

Сванд не отвечал.

Должна ли Альдис сейчас пойти и начать подобным образом успокаивать Дрону?

Может, и должна, но вряд ли сможет выдавить из себя что-то, кроме кряхтения и шипения. Да даже если бы и смогла… у нее язык отвалится нести такое.

Медленно, невыносимо медленно на долину опускались сумерки.

До заката оставалось полчаса.

Здание было огромным – этажей десять или даже больше. Лифт, лязгая и грохоча, переползал с этажа на этаж. Входили и выходили какие-то люди. Шум перекрывал любые разговоры. Юлии даже стало жалко оператора, вынужденного весь день сидеть в лифте, дергать рычаги и перевозить незнакомых людей.

Отец стоял рядом, крепко удерживая ладонь Юлии, – молчаливый и бесстрастный, как всегда. Он так и не объяснил, зачем привез ее сюда и что от нее потребуется, а значит, задавать вопросы бесполезно, и Юлия молчала.

Она никогда не призналась бы в этом вслух, но ей было страшно. Мысленно девушка уже в который раз перебирала свои провинности и шалости, гадая, не ждет ли ее выговор за недозволительное для патрицианки поведение или за драку с младшими братьями. Обманчивое спокойствие отца могло скрывать гнев, особенно если мачеха в жалобах сгустила краски.

Юлия признавала свою вину и была готова к обычному наказанию: ограничениям, запретам, дополнительным занятиям. Она была готова даже к порке, хотя отец (в отличие от нянюшки, которая была сторонницей освященных веками методов) никогда не поднимал на нее руку.

И нельзя сказать, что она так уж провинилась. Ее мачеха – Руфия Варгус, готовясь к каждому недолгому пребыванию отца в родовом поместье, составляла дежурный список претензий к Возмутительно Непослушной Безобразно Воспитанной Юлии, вынуждая мужа быть арбитром. Обычно для девушки все заканчивалось долгими часами, проведенными в классной комнате, где она упражнялась в чистописании под надзором учителя, снова и снова записывая фразы вроде: «Я буду слушаться госпожу Руфию» или «Я буду послушной девочкой».

Однако в этот раз отец просто отмахнулся от жалоб жены и велел Юлии собирать вещи.

«Мне нужно, чтобы ты была готова через полчаса», – сказал он и велел кучеру заправить парамобиль.

Отец даже не стал ночевать в поместье: отпустил шофера и сам сел за руль, выжимая из машины максимум скорости. Потом была ночевка на почтовой станции, ранний подъем и снова утренняя тряска по почти пустой дороге. Если бы не тревога и ожидание наказания, Юлия просто наслаждалась бы этим путешествием.

И вот теперь они в центре столицы и поднимаются на верхушку самого высокого здания в городе.

– Последний этаж. – Оператору пришлось повысить голос, чтобы его услышали. Но отец только отрицательно покачал головой и показал медный жетон.

Что было изображено на жетоне, Юлия рассмотреть не успела, но оператор сразу закивал головой, закрыл дверь и дернул блестящий латунный рычаг, находящийся с краю. Лифт взревел и одним рывком подпрыгнул еще выше.

Нет, за дверью был не чердак и не крыша, просто небольшой круглый зал и двустворчатая дверь из мореного дуба. Отец кивнул в сторону двери:

– Давай, иди.

– А ты?

– Я буду ждать здесь.

Девушка медленно повернулась к двери. Снова нахлынуло ощущение беды. Для чего они здесь? Какой выговор ждет ее за этой дверью?

Она сделала шаг и остановилась.

– Юлия! – окликнул отец.

– Что?

Он обнял ее торопливо и небрежно.

– Ничего не бойся. Просто честно отвечай на вопросы, не робей. Ну, ты же не маленькая.

На прощанье отец погладил ее по голове и подтолкнул в сторону двери.

Залитая светом комната. У нее необычная форма. Прямо напротив двери, а также по правую и левую руку – панорамные окна-эркеры. Вспомнилась гигантская конструкция из стекла и металла в форме шестеренки, венчавшая верхушку здания.

«Я внутри этой шестеренки».

Она сделала несколько шагов вперед – очень уж любопытно посмотреть на город с такой высоты – и только тут заметила худого темноволосого мужчину за массивным столом у окна.

– Госпожа Юлия Принципас из рода Юлиев?

– Да, это я.

– Подойдите сюда. Присаживайтесь. Да-да, садитесь – не надо так робеть. Мое имя Янис, и я разрешаю вам так ко мне обращаться.

Юлия осторожно опустилась в широкое кожаное кресло.

Внизу был город. Мраморное великолепие квартала патрициев, серый камень государственных учреждений. Купеческие дома утопали в зелени, блестела вытертая бесчисленными ногами брусчатка, вдалеке терялись в дымке многосемейные дома из красного кирпича, давно почерневшего от сажи и копоти. Дымили трубы, по улицам сновали парамобили, лигерады, конные повозки. Люди сверху казались маленькими разноцветными козявками. Город бурлил, волновался, двигался, жил.