Чтение онлайн

* * *

Чарльз лежал в постели на веранде. Агнес сидела рядом.

— Да, дорогая, — говорил он сидевшей рядом с ним Агнес, — мне пришло в голову, что этим я бы сильно огорчил отца и Реджи, потому что с моими убеждениями я не пошел бы воевать. И все же меня могли бы вынудить. Представляю мамино лицо, мнение друзей... Знаю, что они сказали бы: "Сын полковника Фарье сознательно уклоняется от призыва, значит он трус". Я и в самом деле не очень храбрый человек... Смог бы я устоять перед давлением родных и знакомых?

— Дорогой, конечно, ты смог бы, и я была бы рядом с тобой. Но это бессмысленная бойня, и участвовать в ней — настоящее безумие. На соседней улице живет семейство Ноубл[4]. Помню, как миссис Ноубл, появившись у нас в магазине, объявила с восторгом: "Мой сын теперь тоже там. Благородное имя, благородная натура". А перед этим она уже потеряла двух братьев, но это, казалось, не остудило ее воинственных настроений. Ее сын погиб, не пробыв во Франции и трех суток. Она приходит каждый день за нюхательным табаком, как доложил мне Артур Пибл, ты его знаешь. С началом войны он очень изменился — страшно боится, что его могут призвать. Я успокаиваю его тем, что ему уже тридцать восемь. Приходится каждый день подбадривать его. Вся былая чопорность с него слетела, и теперь он нормальный человек. — Агнес улыбнулась и зябко передернула плечами.

— Ты замерзла?

— Нет, что ты. Как я могу замерзнуть, когда на мне столько всего надето: шерстяное платье, пальто с шарфом, теплая шляпа, перчатки, да еще и сапоги. Нет, милый, мне не холодно. Думаю, меня бросает в дрожь при мысли о войне, о том, что она с собой несет. Ты говоришь, что не считаешь себя смелым, но я могу точно сказать, что бы произошло, если бы не твоя болезнь. Ты бы не побоялся открыто высказать свое мнение и, как многие другие, оказался бы в тюрьме или на какой-нибудь унизительной работе. Есть, кстати, какие-нибудь вести от Реджи?

— Да, вчера я получил короткое послание от него. Со дня на день ждет отпуска. Я так хочу его увидеть. Он, пожалуй, единственный, о ком я по-настоящему беспокоюсь. Генри тоже там, хотя не на передовой, а в тылу. Меня поразило, что он так рвался на фронт. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Как считает отец, в нашем семействе крепок воинственный дух. На что я ответил ему: сражения и войны бывают разные.

— Отец знает, как бы ты поступил, если бы не болезнь?

— Да, конечно, я сказал ему.

— А я и не знала. И как же он к этому отнесся?

— Огорчился, но воспринял это достаточно спокойно. Хотя его слова ранили меня больше, чем возможный гнев. "Ты всегда был со странностями, Чарльз, — сказал он. — Но ничего не поделаешь, в каждом поколении есть своя белая ворона".

— О, Чарльз. — Агнес сжала его холодные худые руки. — Разве он не оценил твою смелость, когда ты высказал ему свое мнение?

— Милая моя, он — солдат.

— А как Реджи, он в курсе?

— Да, Реджи знает. Он сказал, что догадывался о моей позиции, и прибавил, что я верен себе, но при этом положил руку мне на плечо. Он очень чуткий парень, наш Реджи, при всем его внешнем шике и блеске. В этот отпуск он рассчитывал стать шафером на нашей свадьбе. Но теперь все откладывается. Когда мне сказали, что до полного выздоровления мне необходимо пробыть здесь по меньшей мере два месяца, я готов был сбежать отсюда.

— Это не имеет значения, милый. Какая разница, два месяца или десять? Я буду ждать столько, сколько нужно.

— Что бы я делал без тебя? Что делал бы я, если бы не встретил тебя? — воскликнул Чарльз.

— Я скажу. Ты бы сейчас либо воевал во Франции, либо сидел в тюрьме. — Агнес улыбнулась, но улыбка постепенно растаяла. — Если бы ты не встретил меня, то остался бы дома и не оказался в этой ужасной квартире. Никогда не прощу ту женщину за...

— Нет, моя радость, ты не права. Я давно уже собирался переехать. Мне пришлось немного поездить по свету, и я видел, как живут другие люди. Я не причисляю себя к „левым" и не горю желанием переделать мир, потому что есть вещи, которые не нужно менять; вокруг немало хорошего и много прекрасных людей живет рядом. Я видел это и знаю. Мне приходилось сталкиваться с бесконечными условностями. И я стал задавать себе вопросы: почему, например, за одними закреплено право пользоваться услугами других? Меня беспокоили эти мысли. Я размышлял, на кого же я похож, и понял: на Несси. Это казалось наиболее верным ответом. Хотя нас не связывает кровное родство: она приходится отцу сводной сестрой. Кстати, забыл тебе сказать, я получил от Генри послание. Можешь себе представить, он встретил Несси в одном из полевых госпиталей недалеко от передовой. Мы очень беспокоились за нее. В начале войны она куда-то скрылась из Парижа. Дом ее оказался продан. Мы уж и не знали, что и думать. Но вот Несси объявилась, живая и невредимая, как пишет Генри. Физическую помощь она оказать неспособна, разве что может сидеть и сматывать бинты, но в моральном плане ее поддержка бесценна. В старушке есть какая-то изюминка. Как я тебе рассказывал, у нее поразительная способность сходиться с людьми независимо от их происхождения. Уверен, ты подружишься с ней. Не удивлюсь, если она скоро появится на пороге нашего дома.

Чарльз продолжал считать домом усадьбу, которую, по сути дела, отверг. Наверное, ничего противоестественного в этом не было, и все же Агнес задумалась о том, назовет ли Чарльз когда-нибудь своим домом квартиру над магазинами. Она убеждала себя, что это непременно случится, вспоминая с каким сожалением он уезжал отсюда. Гармонично влившись в семью, он стал своим. Агнес видела, что Чарли завоевал сердца ее матери, Джесси и, что совсем удивительно, они сошлись и с Робби. Этот молчаливый, немного грубоватый молодой человек, по сути дела, стал ординарцем Чарли. Он даже приезжал в санаторий навестить его.

Агнес смотрела на бледное, осунувшееся лицо Чарли и спрашивала себя, что привлекало людей в этом человеке. Возможно, дело было в его врожденной доброте. Кроме того, с кем бы он ни говорил, его голос почти всегда оставался неизменно ровным. Даже во время редких визитов матери Чарльз не повышал тона.

О, эта женщина! Никогда между ними не будет понимания, никогда. Агнес знала, что в жизни она не сможет забыть их последней встречи.

Это произошло вскоре после Рождества. На Агнес было зимнее пальто с большим меховым воротником, муфта (стоившая ей совсем не дешево: четыре фунта и десять шиллингов), шляпа в тон к ней. При встрече мать Чарльза так долго и пристально разглядывала ее, что Агнес показалось, будто огненная лава разливается по всему телу.

— Да, мэм, без сомнения, вам приходилось и раньше видеть эту одежду, — не выдержала она. — А как же иначе? Не сомневаюсь, что и миссис Бреттон-Фосет ваша знакомая. Возможно, вам известно, что она расплачивается за шляпки своими туалетами, а я, пользуясь случаем, приобретаю их у моих друзей из шляпного магазина.

Агнес насмешливо смотрела, как Грейс Фарье несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот, а потом, круто развернувшись на каблуках, гордо удалилась. Позднее Агнес рассказала об этом случае Чарльзу.

— Ты самая поразительная и самая замечательная из всех женщин, — заметил он после небольшого молчания. — Кто, как не ты, всегда говорит правду?

— Нет, — возразила Агнес, — я не всегда говорю правду, потому что она может сильно ранить человека. Вы, мистер Фарье, еще будете иметь возможность убедиться, что я сторонник дипломатии и весьма преуспела в искусстве невинной лжи.

Она радовалась, что они могли так говорить, потому что понимали друг друга. Казалось, они долгие годы были вместе и привыкли одинаково думать.