Шрифт:
Глава первая
Ирина прокралась к себе в квартиру тихо и незаметно, будто чувствовала, что должна услышать что-то такое, что наконец положит конец ее бессмысленной семейной жизни с Сергеем. Сбросив при входе запылившиеся от дневной усталости туфли и, не снимая плаща, она прошла в комнату и села в кресло.
Из кухни доносился голос говорившего по телефону мужа:
— Да, я бы с удовольствием, но сейчас она уже вернется с работы, и мне придется весь вечер сидеть дома, изображая из себя примерного семьянина…
Ирина насторожилась и как-то внутренне похолодела. «Неужели, и его посещают мысли о нашем разрыве?» — подумала она и стала еще внимательней прислушиваться к разговору.
— Нет, Павел, ты же знаешь, что это невозможно. Я никогда не смогу ей сказать… Впрочем, зачем этот разговор? Все так удобно и спокойно, что любое изменение было бы мне очень некстати.
Ирина слушала, постепенно сбрасывая с себя тяжесть дневных забот. И вдруг неожиданно увидела свою жизнь какими-то чужими глазами. Ее удивило то, как много, оказывается, сил тратила она, строя ни ей, ни Сергею ненужную семью. Как много значили для них обоих общепринятые нормы морали, заставляющие, вопреки здравому смыслу, тянуть лямку начисто лишенного любви непосильного семейного ига. Зачем им это? И в Ирине сначала робко, а потом по-бунтарски сильно проснулось желание освободиться от всего, чем она жила все эти годы.
Тем временем Сергей закончил разговаривать по телефону и, весело напевая любимый куплет, вошел в комнату. Вид Ирины заставил его вздрогнуть. Он подумал, что сейчас придется произнести какую-то речь, сперва извиняющуюся, затем намеренно обвинительную… Однако в этот вечер поговорить с Ириной Сергею было не суждено — все то, что последовало дальше, на несколько минут полностью лишило его дара речи.
Глава вторая
Ирина, все это время безразлично разглядывающая пуговицы своего плаща, вдруг резко встала, и какой-то совсем не своей походкой стремительно пошла по направлению к окну, створка которого была чуть приотворена. Замерев на мгновение, Ирина обернулась и с легкой усмешкой проговорила:
— Прощай милый, я тебя оставляю. Наша жизнь оказалась чередой сплошных ошибок, давай же прервем этот печальный караван серых будней и не будем держать обиду друг на друга за наши общие годы взаимного заблуждения.
После этих слов она ловко подпрыгнула, сбросив на ходу плащ, и уселась на подоконник, но не в своем, нормально-человеческом обличии, а в неожиданном образе сказочного существа, похожего на большую птицу, но обладающего своей, оставшейся от человеческого воплощения, женской головой.
Ирине было хорошо видно свое отражение в глянцевой створке платяного шкафа, и она, слегка переминаясь с лапы на лапу и тихонько стуча при этом коготками по пластиковому покрытию подоконника, стала с удовольствием рассматривать красоту своих только что обретенных перьев.
— Что ты делаешь?! — превозмогая нервное остолбенение, выдавил из себя Сергей. — Сейчас же перестань так шутить.
Но Ирина вместо ответа только звонко расхохоталась, а потом, решив, очевидно, что некоторого объяснения Сергей все же заслуживает, промолвила, одновременно пытаясь крылом открыть неподатливую оконную раму:
— Я хочу быть свободна. Не вспоминай обо мне, живи как хочешь.
И уже через долю секунды в проем открытого настежь окна Сергей увидел летящую в сторону ярко освещенного центра столицы человеко-птицу, плавно машущую крыльями и почти слившуюся с темно-ультрамариновым вечерним небом.
Глава третья
Ирина летела над городом, плавно работая широко распахнутыми крыльями. Ветер расшвыривал ее спутавшиеся волосы и пронзительно свистел в ушах, постепенно привыкающих к высоте птичьего полета. Мышцы рук, ставшие теперь мышцами крыльев, напрягались при каждом взмахе, и от этого в спине появлялось какое-то томительно-сладкое чувство.
На столицу постепенно оседала ночь. Зажигались огни квартир, перемигиваясь шаловливыми глазницами окон, вспыхивали задорно и весело уличные рекламы, а свет от автомобильных фар создавал на дорогах впечатление электрического потока. Город вступал в фазу ночного бдения — времени, когда принято заниматься теми делами, смелости на осуществление которых, как правило, не хватает под яркими солнечными лучами.
Глава четвертая
По Крымскому мосту, прогнувшись под гнетом неразделенной любви, шел, готовясь к совершению самоубийства, молодой человек по имени Сева. С семи часов вечера он начал свой печальный марафон, блуждая по улицам в поисках наилучшего выхода из жизненного тупика. Суть его переживаний сводилась к тому, что его не любила сокурсница Катя — красавица и дочка хирурга-кардиолога. На его беду она бездумно и самозабвенно отдавала всю свою нежность некоему Васе, работавшему барменом в элитном клубе. Именно поэтому, Сева, решив, что его солнце закатилось навсегда, остановился на мосту и стал смотреть на грязный газетный лист, плывущий вниз по течению.
А в это время по соседству с несчастным влюбленным опустилась на парапет уставшая от долгого полета и уже совсем сроднившаяся со своим птичьим образом Ирина. Устроившись поудобнее, она стала с интересом разглядывать стоящего в понурой позе молодого человека. Он показался ей милым и беззащитным, ей захотелось его утешить, рассказав какую-нибудь поучительную историю. Но, попытавшись было заговорить, она поняла, что вместо слов из ее уст вырываются лишь странные мелодичные звуки.
И тогда Ирина откинула голову назад, чуть растопырила крылья и запела песню, от которой ей самой, еще не забывшей человеческие вкусы, стало немного жутковато. Она была не очень сведуща в мифологии, а потому не могла знать, что в этот момент являла собой темную птицу славянского подземного мира — Сирин, черную птицу печали, заставляющую своим голосом забывать обо всем на свете. Человека, узнавшего горькую сладость такого пения, никакая сила не могла заставить не слушать эти звуки, и смерть для него в этот миг становилась истинным блаженством.
Именно птицей Сирин стала Ирина для отчаявшегося Севы, который, как заледеневший, стоял без движения и внимал неземным звукам адских трелей. Он забыл и Катю, и Васю, он думал только о волшебстве, к которому ему удалось прикоснуться, и он был готов умереть, обрекая себя на вечные муки, лишь бы дослушать до конца эту песнь, подаренную ему загадочным существом. И эта смерть неминуемо произошла бы, поскольку никто не может противостоять законам языческих сил, но судьба распорядилась иначе.
Проезжающие по мосту подвыпившие парни на потрепанном «Мерседесе» увидели эту странную картину, и развеселившись дали один громкий автомобильный гудок, звук которого прервал уже приближающуюся к концу смертельную песнь.
Ирина не стала допевать, а хохотнув немного, взмахнула широкими крыльями, и соскочив с сырого парапета, улетела прочь, довольная своей ролью темной птицы Сирин, и готовая при случае повторить эту почетную гастроль. Но для самой себя ей захотелось спеть песнь счастья.
А шатающийся от пережитого и не успевший умереть Сева пришел под утро домой. Он никогда больше не страдал от несчастной любви, а на радость себе и родителям стал спустя несколько лет известным музыкантом и, женившись на черноглазой южанке, чувствовал себя посвященным в некую тайну бытия, о чем, впрочем, никогда никому не рассказывал.