Чтение онлайн

В своих мечтах Генри был далек от этих соблазнов. Его не привлекала возможность стать хозяином амбаров с кумарой или мужем трех, а то и четырех знатных девушек племени. Он вовсе не был уверен, что сможет прожить среди маори всю жизнь. Но за время, которое ему суждено провести в деревне Тауранги и Парирау, Генри хотел успеть многое. Чему именно он научит маори, представлялось смутно. Ему казалось, что самое главное — помочь им задуматься над своей жизнью. Тогда они сами поймут, что бесконечные убийства, жестокость, рабство — плохо, а доброта, человечность, равенство — хорошо. Они должны это понять, потому что души их не развращены ни извечной погоней за золотом, ни ханжеством, ни лицемерием — всем, что ненавидел Генри в мире, где он родился и вырос.

Однако месяц, проведенный у нгати, показал, что перевоспитывать маорийцев — занятие не из простых. Купленное в Окленде Евангелие на языке маори и самодельный англо-маорийский словарик помогали мало. Генри сразу же натолкнулся на стену глухого недоумения. Маорийцы вежливо выслушивали все, что им пытался внушить желтоволосый пакеха, и равнодушно расходились, не задав ни одного вопроса.

Как говорится, корм был не в коня. Генри решил изменить тактику и начать с малого. Он предложил Те Нгаро свои услуги в обучении молодежи английскому языку и маорийской грамоте. Вождь согласился. В программу школы для знатных юношей были введены уроки языка пакеха и недавно изобретенной миссионерами маорийской письменности. Отныне Генри. Гривс стал называться тохунга, то есть мастером, и наряду с татуировщиком, главным лодочником, а также строителем домов и резчиками по дереву получил право на особые привилегии, которыми пользовались наиболее искусные ремесленники племени. Тохунга могли не работать на общественных полях, им разрешалось брать двух жен и иметь собственных рабов.

Разумеется, эти льготы были Генри Гривсу ни к чему. Но знаки уважения, которые оказывали ему теперь нгати, были приятны. Генри понимал, что авторитет поможет ему повлиять на этих людей.

Впрочем, уронить авторитет, как известно, гораздо легче, чем завоевать. Генри знал, как придирчиво приглядываются жители деревни к каждому его шагу, и старался во всем педантично следовать обычаям нгати. А сегодня он снова проспал, и это может вызвать кое у кого пренебрежительные усмешки. Правда, сейчас это было не так важно — в деревне остались женщины да старики, воины же во главе с Те Нгаро неделю назад ушли в поход на ваикато. Их возвращения ждали со дня на день, а пока полновластным хозяином был не оправившийся от ран Раупаха. Злопамятный вождь продолжал коситься на желтоволосого пакеха, считая его чужаком.

Настроение Генри было испорчено: просыпать не стоило. Вздохнув, он еще раз посмотрел на склонившуюся над прядями льна женщину и поплелся к ручью.

Умывшись и позавтракав холодной кумарой — по маорийскому обычаю, есть пришлось прямо на улице, — он подвесил корзинку с остатками пищи на сук и с неохотой накинул на плечи мохнатый плащ из шкурок киви. Плащ ему подарил Тауранги, обрадованный возвышением друга. Жаркое утро не располагало к такой одежде, но Генри был тохунга, и выбирать не приходилось. Узелок с рубашкой, брюками и башмаками, а также шляпу и отцовскую куртку Генри держал в хижине подвешенными к потолку, чтобы предохранить от сырости. Раздаривать одежду воинам ему рассоветовал Тауранги. Да и сам Генри при здравом размышлении пришел к выводу, что европейский костюм еще пригодится. Мало ли что может случиться.

Сегодняшний урок не представлял интереса — почти все ученики ушли громить ваикато. Десяток юнцов — ради них вот уже неделю облачается Генри в свой не по погоде теплый плащ. С наступлением весны вечерние занятия в школе закончились; Ее выпускники выдержали обряд посвящения в воины и влились в ряды боевых отрядов Те Нгаро, продолжая тем не менее по утрам заниматься с Хенаре. И хотя после многомесячной зубрежки их головы были туго набиты десятками мифов и легенд, учились они старательно. Генри с нетерпением ждал возвращения войска.

Подойдя к обсаженному резными столбами зданию школы, Генри удивился тишине. Похоже, школа была пуста. Сунув голову под дверную циновку, Генри убедился в этом.

Что-то произошло. Но что?

— Иди сюда! — позвал Генри пожилую женщину, несшую на плече сосуд из тыквы.

Маорийка опасливо взглянула на него и, расплескивая воду, поспешила скрыться за углом.

Генри выругал себя: он забыл, что женщины не смеют приближаться в пору занятий к зданию школы, в это время оно для них — табу. Однако в ее поведении было нечто настораживающее. Очень уж испуганно она метнулась от него.

Он огляделся. Поблизости не было никого, кто мог бы сказать, куда делись школяры. Только на противоположной стороне площади блестели на солнце согбенные спины рабов, принадлежавших вождю Раупахе. Рабы добывали огонь принятым у маори способом трения: один из них стоял на коленях и быстро тер сухой палочкой ложбинку в куске старого пня, а второй держал наготове пучок сухой травы, чтобы подхватить искру.

Генри знал, что в его положении разговаривать с рабом было бы верхом неприличия. Но беспокойство взяло верх над благоразумием. Он быстро перешел через площадь и, подойдя к рабам, негромко спросил:

— Почему пуста школа?

Из ложбинки поднимался голубоватый дымок, через несколько мгновений огонь был бы добыт. Но, услышав голос тохунги, раб бросил палочку и разогнул сутулую спину. Тусклые глаза смотрели на Генри без выражения, капли пота прочертили полоски на исхудалых щеках. Раб тяжело дышал, острые ребра раздували татуированную грудь.

— Где мои ученики? — еще тише спросил Генри, с состраданием глядя на этого когда-то красивого и сильного человека.

Раб закрыл глаза и покачал головой. Его напарник, еще более изможденный голодом, смотрел себе под ноги.

Генри пошел дальше. Вот с чем здесь он никак не мог мириться — с рабством. Оно было пожизненным: ни одно маорийское племя не приняло бы назад воина, побывавшего в плену. Попасть в руки врага было худшей долей, чем смерть. Рабы не были людьми — их не замечали, их приносили в жертву богам, убивали из прихоти. Они выполняли самые грязные работы, питались объедками вместе с собаками. Храбрые и гордые воины превращались в рабстве в придавленные судьбой существа. Они ничему уже не радовались, ничему не удивлялись, ничего не хотели.

Тревожимый подозрениями, Генри миновал частокол, хижину ушедшего воевать Нгахуру — одного из приближенных к Те Нгаро вождей — и вышел на улицу, в конце которой стоял полуразрушенный домик старого Те Иети. На его пути то и дело попадались занятые приготовлением пищи женщины и греющиеся на солнышке старики, но Генри, замечая их настороженные взгляды, решил разузнать все от отца Парирау, с которым у него завязалось что-то похожее на тайную дружбу. На людях они почти не общались: у тохунги не могло быть приятелей из сословия зависимых. Но по вечерам они любили подолгу беседовать в домике Генри. Только появление Парирау могло выдворить оттуда словоохотливого Те Иети.