Птичий грипп
Шрифт:
«Безыскусная девочка»…
– Отлично! Запиши адрес… Метро «Кропоткинская». Там рядом памятник Энгельсу. Каменный мужик. С бородой и руки скрещены. У памятника через час.
Луиза объяснила: дядя уехал по делам и вернется через месяц. Жить одной в пустой квартире – неохота. Степу забавляло: взять к себе чеченку. Он решил расшевелить ее – загрузить книжками, фильмами и разговорами, совершить с ней «сексуальную революцию».
Они не обговаривали условия жизни – он показал ей общую кровать.
Луиза долго торчала в ванной, ждал. Она пришла в зеленых трусиках, прикрывая груди. Встала на кровать, перешагнула его тело и улеглась к стене.
Он сунул руку – она пихнула локтем.
В темноте он шептал ей нежное в волосы. Она выставила назад локоть.
– Луиза! Мы же вместе… Зачем ты так?
– Я могу уехать.
Кончик ее носа касался прохладных обоев, а в остановившемся зрачке цвел один образ. Партизан с пыльной повязкой на лбу жадно пьет из ведерка. Опрокидывает на лицо последние капли, и зеленая повязка свежеет, и оживает белая змейка надписи…
– Я буду тебе готовить, – шепнула она.
Он ушел в туалет, вернулся. Луиза сидела в гнезде постели, и глаза ее подозрительно мерцали сквозь сумрак. Ногтем она ткнула ему в белый животик:
– Ты как беременный.
Степан обиделся:
– Ну, если беременный, то на очень ранней стадии.
И опять лежали рядом, он давил ее сзади и дышал в волосы:
– Пожалуйста… Ты красивая…
– Степан! – вдруг истошно потребовала она в стену. – Прекрати!
Он замер, оглушенный.
Настало утро. Луиза была словно город Грозный. Сочетание развалин и недостоверных новостроек. Скучный город. Неверов пробовал возбудить ее гнев.
– Если бы нас оккупировали, все бы заткнулись в тряпочку, а вы герои! Вас истязают, топчут, стреляют, мы вас мучаем по праву сильного, трусливо вас мучаем, а вы снова и снова сражаетесь!
Луиза говорила, что не понимает в политике.
Смотрели ящик, дневные новости, и Луиза говорила, что завидует московской чеченке, ведущей новости. «Она устроилась в жизни».
Степа сбегал купил мяса, а еще свежие трусики и бюстгальтер и соблазняющий дар – красные каблучки. Она сделала долму. Смотрела телек, выходила на балкон, втягивала воздух и озиралась, а из дома выходить отказалась. Будто бы нагулялась в первые часы после приезда, тогда и на Красную площадь зашла. «Нестрашная», – односложно оценила площадь Луиза, но врала, площади она не видела.
У него было ощущение, что она слепая, глухая или немая, слова до нее не доходят, у нее не хватает какого-то органа чувств. Он хотел пробиться к ней. Она ему казалась даже не человеком.
Но одновременно Степа чувствовал, как в нем просыпается тяжелое влечение. В нем зашевелилась влюбленность отвергнутого – романтичная и физиологичная.
Родители звонили с дачи и спрашивали: все ли дома в порядке? Степа подтвердил.
Он доверял Луизе квартиру, где никаких богатств не хранилось. Уехал, напился, вернулся поздно.
И опять было утро. Они сидели за завтраком. Носилась оса. За окном дождик сек город, мелкой дожью колотило понурую зелень. Виднелся Кремль, от влаги темневший.
– А правда, много ваших девчонок наши солдаты… того…?
Она намазывала джем на горячий хлеб, ему и себе, и спокойно ответила:
– Не знаю…
– У вас в Грозном я видел бутылки вокруг сортиров. Пластиковые. Знаешь?
– Знаю.
– У вас зады не вытирают. Мокрыми руками копаются в задницах и всегда при себе держат бутылки с водой. А если с газированной? Щиплет, наверно, приятно? Луиз! Ты тоже так подтираешься. Да? Я заметил, ты после туалета запиралась в ванной…
– У нас есть слово «харам», – сказала она с женственным высокомерием. – Харам или грех. Для нас – харам.
Так же высокомерно мелочил летний дождик, так же женственно звенела оса, патрулируя воздух у ее смуглого лица.
– Туалетная бумага – грех? – возмутился Неверов.
– Не говори чего не знаешь.
– А метро взрывать – не харам? Я тогда за полчаса до взрыва ехал, мог бы здесь уже не сидеть.
Она уронила капельку джема на клеенку:
– Поешь…
– Ты это кому?
– Осе.
– Молодцы, да? – захихикал он. – Народ-взрывотехник… Я на «Норд-осте» был. Прикинь, какой плакат видел у людей у русских? «Чеченцам – Освенцим»… Веселая рифма?
– У тебя похмелье, – жестко сказала Луиза.
Накануне ночью он разбудил ее, пьяный. Включил канал МТV. Подпевал во все горло якобы на английском. И слепо шарил по ее телу, а она отбрыкивались. Она бы перебралась в другую комнату, но это – «родительская», видите ли ей запрещено туда идти. К счастью, он быстро вырубился. Посапывал, довольный, сипло выдыхая, будто бахвалясь. Молодой парень, никакого спорта, стыдоба. Что сегодня? День пробудет дома? Откроет книжонку, где станет читать про наркотики и разврат? Она уже поглядела ядовитые яркие книжки на его полке. Она косилась на него, и в глазах ее зрела ярость. Ярость звенела в ней звоном невесты. Луиза думала о нем, как наседка, как хохлушка. Таковы кавказские женщины, они домовиты, скоро присыхают… Но кто он ей?
«Я забываю, кто я… Скорей бы меня призвали!» – подумала, откусывая хлеб с джемом, и набила рот, и зажевала сплошную горечь.
– Слушай, я сам готов завтра взрыв сделать… – сказал Степа. – Вот только много сволочи останется. Почему не взорвать их всех? Пускай знают, что такое жизнь в ее восторгах и болезнях! Пускай вера пробуждается! Вера в несчастный случай. Весь мир один взрыв в себя вберет. Хорошо взорваться! Развеяться…
Он как бы пародировал ее любимого наставника. Рыжего учителя-партизана.
– Я ведь и так взрываюсь, – продолжал Степан, – только медленно. Жизнь прожигаю, значит – медленно взрываюсь. Развеиваюсь чуть не каждый вечер. Я бы и взорвался одним махом, а вот… нечем!
Луиза цапнула рукой возле лица, ухватила осу и стала сосредоточенно растирать между большим и указательным пальцами.
– Что ты делаешь? Она укусит.
– Уже укусила, – тонко сказала Луиза. – Но я ее убила. – Слезинки блеснули в черных глазах.
После завтрака Степан ушел. В те дни у него начинались общие дела с движением АКМ, о котором в следующей главе. Луиза осталась одна.