Чтение онлайн

Певец, назначенный Кондратием, был не первой молодости. Ему было под сорок. Его трели вместе с восторженно запрокинутой головой в желтой вате кудрей без конца транслировал телевизор. Певец купался в славе, и в искусственных волосах, и в юном голосе. Он держался с тем чувством собственного достоинства, с каким соловей держится за ветку. Волосы были как утренний позолоченный туман, накрывший пташку. Он боялся своего голоса, как Кондратий страшился зубов. Денис словно бы омолаживался, голося. Он купался в голосе, рождая голос, и рождался заново. Певец раскачивал голову, не давая голосу скрыться обратно в глотку. И каждое утро жевал подсолнечное масло, чтобы горло не грубело. От певца фанатели. Он был соловей ТВ. Оперным голосом он пел куплеты – про любовь, деньги, попсовые страстишки. Гимн «Счастливой России» тоже пел:

Такой вожак привлекал активистов толпами. Не за деньги и без выгод, сотни ребят, в основном подростки, большинство – девчонки, записывались в движение «Птенцы Счастливости».

У певеца Дениса было восемь исправных заместителей. Он служил украшением. И даже не он – организацию красил его знаменитый голос.

Соловей жертвовал временем раз в месяц. Именно с таким постоянством он прилетал на Общий слет. В Слете участвовало человек сто пятьдесят отобранных, всякий раз – пятьдесят новых лучших активистов из регионов. Общему Слету предшествовали собрания по территориям – во всех округах Москвы, во всех округах Питера, и в сорока городах, где были «птенцы». Общий Слет устраивали в большом стеклянном спортзале в начале Рублевского шоссе.

Той осенью Неверов решил работать всерьез – деньги нужны, да и интересно охотиться на важную добычу. Так Степа получил корочку молодежной газеты «Реакция», и задание. Первый раз он шел в организацию как журналист.

Задание репортеру дали четкое: что это за «птенцы»? чему учит певчий вожак? о чем звенят его подпевалы-звеньевые? какие настроения и планы? каков курс дальнейшего полета?

Попасть на Общий Слет оказалось нетрудно. Слеты проводились открыто как пиар-шоу, их регулярность пресытила прессу, и каждому журналисту тут были рады.

Неверову удалось поговорить с певцом перед началом собрания. Они встретились в раздевалке. Длинная зеркальная кишка была пуста. Напротив зеркальной стены зеленела обычная стена, из которой голо торчали железные крючья. Под крючьями на скамье мрачно сидел крупный охранник, весь как бы состоящий из мрачных колбас, разной степени копчености. Охранник смотрел в себя. Степан сидел рядом с охранником, мерно дышал, держал высоко голову и смотрел в зеркало, приятно отмечая, насколько он все же стройнее охранника. А певец в это время принимал душ. Слышалось веселое насвистывание и напевное бормотание сквозь воду. «Человек отличается от птицы, – подумал Степан. – Птицы любят петь в потоках света, а человек любит петь и свистеть именно под водой…»

Вода умолкла. Охранник напряженно подался корпусом вперед, запрыгали мокрые шаги, охранник вскочил и почтительно придвинулся к входу в душевую, на пороге возник ошалелый, с голубым полотенцем на голове принц песни. Он поймал глазами Степу, улыбнулся и выдал смешливым альтом:

– Привет! Извини, времечка, как всегда, не хватает… Чур, не фоткать! А то зарэжу… Давай общаться, родной. Я себя пока укантропупю…

Ноги певца были подбритые, худые, с раздутыми венами. Шлепанцы открыли удлиненные ногти.

Степан встал, юмористично и вежливо сказал:

– Спасибо, что снизошли… Вы – настоящий демократ…

– Это еще почему? – насторожился певец, подходя к зеркалу, и начал мягко разматывать полотенце на голове.

– Демократичны…

– Ой, да, точно. – Он засмеялся готовно и подмигнул в зеркале. – Я такой…

Соловей снял с головы полотенце и уронил на пол. Под полотенцем оказался полиэтиленовый чехол, плотно кутавший его золотое, собранное на затылок в мощный пучок волосяное богатство.

– Помоги. Не будь остолоп… – бросил певец через плечо, охранник подскочил, певец потянул пакет с одной стороны, охраннник с другой, волосы рассыпались по плечам и взвились вверх столбом, освободившись из плена. – Не замочил…

«Он их что, никогда не снимает? Они у него приклеенные?» – с благоговейным ужасом подумал Степа, пока певец, словно и забыв про него, насвистывая, опять скрылся в душевой.

Но вот возник обратно, в спортивном костюме, простом, темно-синем, с белыми полосками, и негромко предложил:

– Дружок, присядем прямо тут на минутку. Давай по-быстрому…

Они опустились на твердую скамью, охранник начал аккуратно, чуть покачиваясь, бродить по раздевалке.

– Говори, говори, умоляю… – закружил головой, жмурясь, Соловей.

– Зачем тебе организация?

Соловей ответил неожиданно четко:

– Я пришел сюда по просьбе Кондратия Васильевича Зубкова. Потому что мне дорог этот человек. Мне кажется, Кондратий Зубков – это такой человек, которого от других политиков отличает одна важная особенность. Имя ей «человечность». Он иногда странно выглядит, улыбается странно, странно говорит, предлагает странные вещи… Ну взять хотя бы эту нашу «счастливость»… – Певец мечтательно улыбнулся. – А потом, знаешь, проходит время, и я понимаю: он был прав. Я человек небедный, искушенный славой. Казалось бы, зачем мне политика? Кондратий Васильевич позвал, все просто. Он иногда накричать на меня может, бывает зубами как щелкнет, душа в пятки, но каждый раз, видя его и слыша, я вспоминаю это слово-разгадку: «человечность». А без простой «человечности» нет никакой «счастливости»… Ну а про планы, про дела – это ты все услышишь сегодня на Слете… Есть? Леш, – окликнул он охранника, – который час?

– Без двадцати два.

– Зови помощников и мальчика проводи.

Степа, кланяясь, опустошенный, бормоча: «Я все понял… Вера… Вера в человека, в человечека…», покинул раздевалку.

В зале было по-спортивному зябко и гулко. Деревянные скамьи. Дневной свет бил из окон, забранных сеткой, и в этом ясном свете растворялся электрический свет плафонов, как мутные капли апельсинового сока в стакане ледяной водки. Позволив себе такое поэтичное сравнение, Степан понял, что он просто хочет выпить, не выпивал дня два. А мысли о водке, вообще-то, не к месту, тут надо думать о мускулах… Сел ближе к передовой. В конце зала, под баскетбольным кольцом, стоял обычный деревянный стул с микрофоном, там же к стене был приделан флаг – красный с желтым солнышком и белыми буквами лозунга: «Слетайтесь, птенцы Счастливости!». Бумажные фотопортреты Кондратия Зубкова и Дениса Соловья красовались по бокам зала, закрывая турники.

Зал заполнился. Да, сто пятьдесят человек, не меньше, подумал Степан, озираясь, никаких униформ, но случайных здесь нет, на входе каждого отмечали в списке. Кругом – смешки, сдавленные вскрики. Но вот живенький шумок остановился, и зазвучал шум подъема и скрежета лавок. Это все встали, это вошел и двинулся посредь зала между рядов певец. Он шел, и все аплодировали. Он шел и улыбался. Экзотичный, с золотым куполом волос и в тренировочном костюме. Он вышел к стулу. Взял микрофон, откуда-то сверху грянула музыка, он запел: