Чтение онлайн

Он проснулся с тем больным вкусом во рту, как будто наелся картона. Горло саднило, глаза слезились, нос был забит. Степан пошарил в поисках носового платка и, не найдя, высморкался в пододеяльник. И вдруг вспомнил, как родители устроили ему день рождения. Внесли торт с шестью свечками, взрослые вышли, и один соседский мальчишка выхватил свечку и уронил ее на диван. Плюш начал зловонно тлеть. И тут же появились взрослые:

– Кто это сделал?

– Это я! – Именинник великодушно принял вину на себя, и следующий день стал для него днем наказания.

Плюш безнадежно траурно изгадился.

Одиннадцать ноль-ноль. У метро «Динамо» возле стадиона они залезали в автобусы. Спортивные костюмы и вязаные шапочки. В автобусах на задних сиденьях были навалены бейсбольные биты. Бойцы рассаживались, задорно матерясь. Доставали из карманов черные капроновые маски с прорезями.

По автобусам прошел коренастый мужчина, блондин с неприметной сединой. Он цепко оглядывал салон и в микрофончик туристического гида выкликал всех по фамилиям. Проверив список до конца, он удовлетворенно поджал губы и почесал клюв.

Одиннадцать сорок. Небо ясно-голубое, без примесей. Священник, поющий сильным голосом. Такие голоса, наверное, были у бурлаков. Степан в деталях помнил ту весну 87-го и лихую сцену освобождения птиц возле храма. В другие годы он заходил в этот храм с матерью и один – светить куличи перед Пасхой. Священник раздобрел, голос его стал надорванным, мать откуда-то проведала: у него уже четверо ребятишек, и младшенькая дочка, младенец, страдает эпилепсией…

Степан постучал в стенку.

– Что? – Мать ворвалась в комнату. – Полегче тебе?

Она отдернула штору. Сквозь стекло, заплеванное весенними брызгами, желтело солнце.

– Мама, а когда будет Пасха?

– Пасха. Это… Первого мая. Так бывает.

– Сколько времени?

– Двенадцатый час уже. Тебе куда спешить?

Степан встал. Дернулся ослепительный кусок неба за окном, комната закружилась, темень прихлынула к глазам. Он стоял, не отводя слепого взгляда от окна.

– Оденусь. Полегче мне!

– Ты чего? Ты же весь больной! А ну-ка в постель! Отца позову! На, возьми градусник.

Градусник отметил утренние тридцать восемь и две. Степан стряхнул его размашисто.

– Нормальная! – закричал он, изображая здорового.

Сунулся в коридор. Натянул башмаки, набросил пальто.

– Ты куда? Охренел? – отец надвигался мягко и неумолимо.

– Мне надо! У меня нормальная! – протараторил Степан, за спиной нащупал щеколду, дернул, нажал на ручку двери. – Я САМ СЕБЕ ХОЗЯИН!

Он сбегал по лестнице. Ступени были температурой. Он выбежал из подъезда. Лужи были температурой. Где мобильник? Надо предупредить! И тут с температурной тоской он обнаружил, что мобильник оставлен дома.

Без десяти двенадцать.

Кошелек тяжелил карман. На машину хватит. Успеет ли он на Цветной бульвар, в мастерскую?

Терпкий запах масла. По всему помещению были расставлены стулья. Заходили проигравшие. Чающие воскреснуть, замутить революцию. Огурцов, демонстрируя материалистический идеализм, кивал полуживому сидячему Воронкевичу, вокруг которого соткалась аура тлена. Заходили новые и новые делегаты.

Впрочем, человек восемь сказались больными.

– Художник – от слова худо… – задрожал девичий голосок.

К стене был придвинут широкий холст. Ученическая копия хрестоматийной картины. Белый монастырь. Дерево. Черные набрякшие плоды птиц.

– Грачи прилетели, – отметил Шурандин, орлиным взором пронзая Мусина.

Без пяти двенадцать.

Звякнуло окно.

– Домой! – тревожный выкрик матери. – Тебе плохо?

«Что я, маленький, что ли?» – подумал Неверов и посмотрел в небо.

Небо было пустым.

Но внезапно, или это галлюцинация меркнущего сознания, он различил черные точки, которые набухали, делались кляксами, вырастали в живые, тянущиеся к земле тела. В ушах у Степана запылали крики.

Из далеких жарких стран возвращались домой птицы…

Что приносят нам весенние птицы? Смертельный вирус или благую весть возрождения сил?

Степа терялся в слюдяном блеске луж.

У него подкосились ноги.

– Сте-е-па-а! – завопило окно.

Он лежал на талом снегу. Любя всех на свете с наслаждением. Пальто намокало. Небо. Полдень. Чистое сияние.

Что же это такое – весенний прилет птиц?

Жизнь или смерть?

– Эй, вставай, а? Грязью лечишься? – Тень от лопаты косо пересекла лицо лежащего.

Запричитала старушка, Степан не мог оторваться от неба, он принимал исцеление из небес, и эта старушка мелькала на окраине его сознания. Еще кто-то кричал, бибикала дорога, а в солнечной выси таял пронзительный крик. «Что же мы раньше делали? Как мы могли отсюда улететь?» – кричали птицы.

– Сте-епа! – мать приближалась, нахлынула, встревоженное лицо загородило небо. Она схватила его за плечи и рванула вверх.

Неверов хихикнул, подскочил. Грязный, отекая ручьями, кинулся прочь, своим телом взрывая картину, оставляя мать, дворника, приблудную старушку ни с чем. Он бежал обратно домой, а в голове пульсировало: мобильник – позвонить – мобильник…

Влетел в подъезд. Ворвался в квартиру так решительно, что гнев отца был сменен на испуг.

– Я УЗНАЛ: ОНИ ГОТОВИЛИ ПЛАН ВОЗМЕЗДИЯ. ЭТО СРОЧНО!

В трубке зачертыхались:

– Там и так все нормально. Ты че, ошалел?

– Это срочно! Надо увидеться… Ты сам поймешь? Назначай!

– Еклмно, через час. В «Жести». Минут на десять.

Степан ехал на Большую Лубянку в клуб «Жесть». Он чувствовал, как болезнь отступает. И еще он чувствовал, как сейчас прямо сию минуту худеет, расстается с жиром, что-то сдвинулось у него внутри…