Птицы перелётные
Шрифт:
Серёга тем временем, вооружившись рулеткой, снимал размеры бас-гитары.
– Ну, скоро ты? – спросил Игорь.
– Минуточку, уже скоро… Наденька, а можно я ещё потрогаю красавицу?
– Конечно, Серёженька. Эх, а вот меня так никто не называл… Сначала я подумала, что ты так обо мне!
– Потерпи чуток, я осмелею и тогда…
– Может, ты у меня и телефончик попросишь? А то я дам…
– Дашь чего?
– Дурак… Телефончик дам!
– Эх, а то я размечтался…
– Серёжа, ну так ты приходи, помузицируем.
– Конечно приду, тем более твоя гитара мне ещё больше нравится, – понизив голос, почти пропел Ероха, с интересом разглядывая фигуру Надежды, которая наклонилась, чтобы снова включить усилитель. Посмотреть у девушки было на что, и она об этом прекрасно знала. Ероха даже растерялся, не зная, чему отдать предпочтение – то ли гитаре, то ли фигуре продавщицы. Любовь к музыке победила, и он снова водрузил ремень инструмента себе на плечо. В этот раз Серёга уже не так волновался и даже попробовал сыграть какой-то пассаж на гитаре. Ему понравилось, ребятам тоже. А Надежде понравился Серёга. И он, не став ещё «битлом» местного разлива, сразил наповал одну из своих будущих поклонниц. Закончив своё музицирование, Ероха бережно снял гитару с плеча, выключил усилитель и повесил инструмент на место.
6
По дороге из магазина ребята бурно обсуждали свой поход в «Лейпциг», сосредоточившись на впечатлениях от инструментов.
– Да, конечно, «Элгита» и басовка нам не под силу… Каждая стоит сто восемьдесят рублей! – сказал Ероха.
– Ага, а «Этерна»… Мои родители умрут, когда узнают, что гитара, да которая без усилителя ещё и не звучит, стоит двести тридцать. И для них не будет аргументом, что в ней три звукоснимателя…
– Да мы пока можем и на своих семирублёвых поиграть, прикрепив к ним съёмники, – подключился к разговору Дрон.
– Почему семирублёвых? Я за свою отдавал аж пятнадцать целковых, – ухмыльнулся Болото.
– Ребята, я попробую достать денег, а потом мы заработаем и отдадим их. Надо выкупить басовку. Потихонечку-полегонечку мы обустроим нашу группу. Москва не сразу строилась. А ещё же надо усилители, микрофоны… Ну, положим, микрофоны мне обещали за пару бутылей вынести из трамвайного депо – придётся паре трамваев ездить без объявления остановок. Но ведь ещё шнуры, стойки…
– Ероха, а откуда ты всё это знаешь? – спросил Дрон. – Ты же… э-э-э… не любишь эту музыку!
– Что значит – не люблю? Просто я её никогда не учил и не пел, потому что исполнять такую музыку в моём окружении было не для кого. Я же слесарь «Метростроя».
– Парни, может, ко мне, – предложил Игорь, – в моё болото? Предки ещё с работы не вернулись, попоём что-нибудь.
– Тогда я за гитарой сгоняю, – поддержал его Дрон. – А ещё лучше – пошли ко мне? У меня маг есть, мы попоём и ещё что-нибудь послушаем, чтобы Серёга подобрал себе репертуарчик.
– Тогда вы к Дрону, а я домой за гитарой – и к тебе, – подытожил Игорь.
– Знаешь, Андрей, – сказал Ероха, когда Кулик повернул за угол дома, – а я, пожалуй, смастерю бас. У меня есть друзья на мебельной фабрике, они мне помогут вырезать деку и гриф, колки я сам выточу. А вот струны и звукосниматель – это проблема…
– Это как раз не проблема… Сниматель, к слову, можно сделать самим; главное – намотать катушки индуктивности.
– Я слышал, что эти катушки можно вытащить из телефонных трубок.
– Ага, а телефон стоит, как твоя… м-м-м… гитара, – с сомнением произнес Дрон.
– Да зачем покупать телефон, когда вся Москва заставлена таксофонами? У меня есть пара знакомых хулиганов, которые для меня целую телефонную будку принесут, а не только трубку. Короче, это моя проблема.
– Отлично, а я тебе принесу схему, как делать сниматель, и ещё формулу, как рассчитывать гриф, чтобы правильно разместить лады.
– Отлично, договорились… Останется только найти басовые струны.
– Что-нибудь придумаем, – пожал плечами Дрон. – Для бас-гитары не годятся виолончельные, они без металлической основы и не будут сниматься звукоснимателем, а вот струны в пианино или рояле – то, что нам надо. Так что…
– Ты хочешь сказать, что мои хулиганы…
– Да нет! Придётся что-то придумывать самим, чтобы не нарушать невинности школьного инструмента, – ухмыльнулся Дрон.
Ребята зашли в подъезд дома, где жил Андрей, и поднялись на третий этаж. Брунов открыл дверь своей квартиры и пропустил Ероху в прихожую. Серёга решительно разулся и прошёл в комнату Дрона, которая сразу узнавалась по большой фотографии «битлов», украшавшей стену напротив входа. Ероха с интересом разглядывал гитару с четырьмя колками.
– А басист-то у них – левша, – прокомментировал он, внимательно разглядев музыкантов и их инструменты. – Я тоже сделаю себе бас-скрипку.
– Да, Маккартни левша… Серёга, мне… м-м-м… нравится, с каким рвением ты взялся за дело. Ты ещё не сказал «да», но я так понимаю, что ты не против поиграть с нами? И кстати, мне кажется, хочешь играть на басу?
– Ты правильно всё понимаешь… Только я хочу не просто играть, но и петь. Ты хотел мне что-то для начала показать из вашей музыки… Давай так: я к тебе завтра приду со своим мафоном и перекатаю пару плёнок. Подбери мне что-нибудь из того, что было бы можно сыграть… У тебя шнуры есть?
– Шнуры есть; а репертуарчик, будь спок, я подберу… О, Болото подтянулся… Сейчас мы тебе что-нибудь споём, – сказал Андрюха и пошёл встречать гостя.
Игорь деловито прошёл в комнату, снял со своей шестиструнки дерматиновый чехол и в выжидательной позе сел на стул в центре комнаты. Андрей взял свою гитару, сел напротив Болота и дёрнул первую струну. Ребята неторопливо подстроились. Дрон дал счёт, и ребята, не сговариваясь, начали битловую «I Should Have Known Better». Они играли с открытыми струнами в соль-мажоре, и, казалось, музыка их аккомпанемента наполнила комнату и всю сущность Ерохи. А потом они запели в унисон, синхронно произнося слова и выводя несложную, но в сочетании с гитарами такую яркую мелодию. И Серёга Ерохин пропал, и ему было неважно, что как солист он поёт лучше, что с него теперь может слететь, ну, может, съехать набок его корона короля подворотни. Он отчаянно захотел играть с этими ребятами такую музыку и поклялся самому себе, что сделает бас и научится исполнять басовые партии так, чтобы это не мешало его пению.