Чтение онлайн

— Текст петиции известен? — спросил я для порядка, слабо надеясь, что в нем только умеренные требования.

— Есть несколько вариантов, отличаются мало, в основе платформа Большева, с различными христианскими дополнениями, плюс идея единства царя с народом.

— Основные пункты?

— Выборная демократия, профсоюзы, — начал мрачно перечислять Савинков, — политические свободы, отмена выкупных платежей, отделение церкви от государства, замена всех косвенных налогов прямым подоходным налогом с прогрессивной шкалой…

Мать, мать, мать… В петиции практически все наши цели, но, блин, надо же понимать, где, когда и с кем! Одно только требование прогрессивного налога способно привести власть в исступление, а уж в комплекте со всем остальным… Идти с этой петицией к царю — все равно что уговаривать его вот прям щаз утопиться на глазах всего народа, а мы ему за это, так и быть, спасибо скажем.

Внезапно я поймал себя на мысли, что еще полгода назад я бы пришел в такой ситуации в ярость, а тут относительно спокоен…

— Мы через наших людей в Собрании можем как-то остановить или перенаправить это движение?

— Пробовали, почти вся организация держится на нескольких активистах, вроде семьи Карелиных, к ним подход есть, но рабочие слушают только Гапона, — отрицательно покачал головой Борис.

— Черт, мы же считали, что у нас полное влияние на зубатовские профсоюзы!

— Так и есть, но тут проблема в лидере, — Савинков сощурился на просвет среди деревьев, махая веткой и разгоняя комаров. — Исключительно сильная личность, хороший оратор, умеет зажигать толпу, даже манипулятор. И, похоже, сам верит в свою исключительность и заражает этой верой других.

— Есть возможность как-то повлиять на него? — вот кто, кто мне виноват, что я этот зубатовский контакт за целый год не реализовал?

— Ну поэтому я и здесь, — взглянул мне прямо в глаза Боря. — Он не желает ни с кем разговаривать, кроме Большева.

Оппаньки.

— Та-ак, и когда у нас встреча? — будь я проклят, если не использую хоть малейший шанс отговорить его.

— Через два дня, в Териоках. Обеспечивают финские товарищи и ребята Никитича.

— Хорошо, — я поднялся со ствола и повернул в сторону дачи. — Но за это вы мне кое-что должны.

— И что именно? — с удивлением спросил Савинков, раньше за мной такой меркантильности не водилось.

— Видите ли, Крамер, моя жена до сих пор не в курсе моего конспиративного альтер эго, она считает, что я просто ваш курьер.

— Смешно, право слово.

— Вот мне и нужно, чтобы вы представили меня, скажем, членом московского комитета.

— Ну, это самое простое, — усмехнулся визави и мы двинулись к даче.

***

Наташа выгнулась, сжала меня бедрами, с легким всхлипом покачнулась, опираясь на наши руки со сплетенными пальцами, и медленно опустилась мне на грудь. Я высвободился и гладил ее по распущенным волосам и спине, целуя в макушку и сам возвращаясь с седьмого неба.

Через несколько минут мы отдышались и Наташа, продолжая сидеть на мне верхом, снова поднялась и обличающе уставила на меня палец.

— Значит, Сосед? Член Московского комитета? — веселые бесенята прыгали в ее глазах.

— Он самый. А ты, значит, Зайчик? Ну что же, будем знакомы, товарищ Зайчик, — я попытался притянуть ее к себе и поцеловать, но Наташа уперлась.

— А еще какие тайны у тебя от меня есть, кроме конспиративных?

Я пожал плечами, насколько это было возможно в моем положении. Ага, так я все и выложил. Может быть, как-нибудь… потом… или вообще никогда.

— Послушай, есть вещи, которые я у тебя не спрашиваю. И есть вещи, которые я тебе не расскажу, пока не придет время. Вот что-нибудь другое — пожалуйста.

— Другое? Хм… Что такое зеленка?

— Какая еще зеленка? — вот умеют женщины делать внезапные повороты в разговоре!

— Которую ты требовал подготовить перед шквалом.

Вот же въедливая какая, пожалуй, на медицинские темы дома лучше не разговаривать, ляпну еще чего-нибудь — допросов не оберешься. Но про зеленку, конечно, надо рассказать, лучший же друг моего детства, наравне с мазью Вишневского, без нее покорение велосипеда, заборов и деревьев в округе могло иметь гораздо более печальные последствия.

— Раствор зеленого анилинового красителя в спирте, очень хороший антисептик.

— Какого именно красителя? — деловито спросил наш семейный медик, похоже, ее совершенно не смущало, что она сидит голышом на таком же раздетом муже.

— Он так и называется, бриллиантовый зеленый, точнее не знаю.

— И тебе про него рассказывал, разумеется, все тот же доктор Уайт в Калифорнии?

Никогда Штирлиц не был так близко к провалу.

— Нет, бомбейский брамин-йог Иоканаан Марусидзе, любимец Рабиндраната Тагора.

— Ах ты! — маленькие кулачки замолотили по моей груди.

Я перехватил ее тонкие запястья, повалил на себя и поцеловал в губы.

— Все-все-все, забьешь как мамонта! Давай спать, а то я уже еле языком ворочаю.

***

Деревянный вокзал Терийоки выглядел, как несколько составленных вместе светлых домиков и был, так сказать, транспортным хабом для поселка, раскинувшегося на восемь верст между железной дорогой и заливом. До Питера всего сорок километров, поезда идут каждые полчаса, действуют финские законы. Неудивительно, что тут, среди садов и сосен облюбовали дачи столичные интеллигенты и чиновники и что именно сюда, вплотную к главному городу империи, выдвинуло свои передовые базы подполье.

На вокзале меня встретил молчаливый молодой человек в летнем канотье с синей лентой и галстуком в мелкую голубую полоску — точно такими же, как и у меня, ответил на пароль и предложил доехать до места на извозчике.

— Далеко ехать?

— Километра три.

До назначенной встречи был еще почти час и я решил пройтись и не прогадал. Яблони уже отцвели, но каждая дача утопала в деревьях, кустах и цветах, словно соревнуясь, где сад пышнее. Деревянные строения были на любой вкус — от самых обычных домиков до роскошных вилл в несколько этажей, с флигелями и службами, однако все они неуловимо отличались от привычных мне дач в Сокольниках да и вообще под Москвой. Где-то дома были с претензией на архитектуру, где-то просто год от года пристраивали крылья, мансарды и веранды, превращая цельный дом в нагромождение кубиков. Так и шел сорок минут, разглядывая чудеса финского стиля и гадая, где тут живут Репин, Менделеев или Павлов.