Чтение онлайн

Прямо передо мной глухонемой кузнец с прокопченной подружкой на мощном плече яростно выкатывает глаза на группку спорящих. Губы его шевелятся, будто он пытается выговорить: "Тише вы".

Тем временем Валлес продолжает. И вот он поднялся на четвертый этаж дома J*fe6 по площади Кордери, толкнул дверь плечом и вошел в большее пустое помещение вроде классной комнаты в коллеже.

– - ...Сама Революция сидит на этих скамьях, стоит, прислонившись y стен, опирается на эту трибуну: Революция в рабочей блузе. Здесь Международное товарищество рабочих проводит свои заседания, и члены Федеральной палаты рабочих обществ тоже встречаются здесь. Что перед этим залом античные форумы! Из этих окон того и гляди вырвутся слова, способные разжечь народный гнев, совсем как те, что бросал народу громогласный Дантон в сорочке с открытым воротом из окон Дворца Правосудйя, обращаясь к народу, уже взбаламученному Робеспьером...ЭтосамТрудс засученными рукавами, Труд простой и мощный, с руками кузнеца, его орудия блестят во мраке, и он кричит: "Меня-то не убьешь! Меня не убьешь, и я скажу свое слово..."

Литейщики, пилыцики, каменотесы, землекопы, механики и штукатуры гордо расправляют плечи.

На площадь Кордери во время дебатов, длившихся четыре часа, неожиданно прибывает новое подкрепление: Комитет 20 округов *, каждый из которых представлен четырьмя делегатами.

'-- ...Восемьдесят бедняков пришли из восыvшдесяти лачуг, они хотят говорить, хотят действовать, a если нужно, то и драться -- от имени всех парижских' улиц, объединеныых в нищете и в борьбе!

Так же как и Валлес, все сменяющиеся на трибуне ораторы не слишком склонны доверять правительству, "клике" Трошю, "состоящей из Жюлей и адвокатишек, куда более пекущихся о личных своих интересax, нежели о защите родины".

– - A пушки? Ни для кого не секрет, что нам не хватает пушек! Чего же ждут наши правители, почему не прикажут отливать орудия? Если понадобится, народ сам займется этим, сам отольет свои пушки и никому их не отдаст!

B одну из кратких пауз, когда и оратор и слушатели переводят дух, за окном на улице раздается выстрел. B зал с криком врывается с полдюжины парней.

– - Полицейский шпик! Он стрелял в наших. Здешние шпики попрятались после событий четвертого сентября, a теперь снова повылазили! Сюда идет полиция!

"Да здравствует Республика!" B зале Фоли-Бельвиль тревожно поблескивает сталь: кухонные, сапожные и садовые ножи, напильники, целый aрсенал клинков, прихваченных из кухонь и из мастерских, отточенные лезвия, на кончик которых нацеплена пробка, чтобы сподручнее было пронести их под блузой; несколько пистолетов, еще теплых на ощупь --так долго держали их в кармане, так долго сжимала и ласкала их хозяйская рука; ножи с деревянной ручкой, кинжалы... Появляются даже два топорa и коса, как только ухитрились их протащить, дьяволы! B нише какой-то щупленький печальный человечек вынимает из карманов руки и протягивает горделиво-мужественным жестом две аккуратные кругленькие бомбы, приложив одну к другой, чтобы получилось бол"e внушительно.

– - Что ж! Мы их ждем!

Можно прождать так до утра! Должно быть, им уже обо всем сообщили... Имя жертвы известно: Ламбер. Убийца, как это всегда бывает, скрылся.

Прежде чем разойтись, собравшись в Фоли-Бельвиль дают торжественное обязательство присутствовать на похоронах гражданина Ламберa. Жюль Валлес произнесет надгробное слово.

На обратном пути уже действует самостийно комитет бдительности нашего тупика, хотя его еще не успели создать.

– - Нам нужно немедленно послать своего делегата в мэрию!

Вечером того же дня Жюль Валлес явился в "Пляши Нога" вместе с Эмилем Уде, который расхвалил ему шпигованное мясо под соусом, что подают в заведении Пуня. К ним подошел Матирас.

– - Если вам горнист когда понадобится...

– - Ба, горнист всегда найдется,-- ответил ему Уде.
– - Как-то я набрел на остатки разбитого полка, гревшегося на солнышке. B куче разного хламья я отыскал рожок, протянул его какому-то одноглазому молодцу и сказал: "A ну-ка подыми его повыше и играй во славу Революции*. И представьте, сыграл.

Пунь расщедрился -- выставил мальвазию. A через час пошло веселье. Хохотали по любому поводу и без всякого повода. Наши вояки разрезвились, как дети. Уде продемонстрировал свои штаны, расползавшиеся по швам, но тут Бастико крикнул, что по сравнению с его это, мол, пустяки... И тут же вся обжорка стала показывать друг другу свои зады, y кого штаны изношенней, y кого больше штопки. И все это вполне серьезно, даже с какой-то невиданной прежде гордостью.

Нет, решительно мода меняется.

Суббота, 10 сентября.

Марта с утра до ночи бубнит: раз все должны быть организованы -- и Национальная гвардия, и рабочие, и женщины, и ветераны и стрелки,-- так почему бы не организоваться детворе? Ребятишки повсюду --- дома, на улице, лезут куда им не положено. Никто на них внимания не обращает. Ей хочется создать детский комитет бдительности, причем без ведома взрослых, где мне отведена роль Валлеса, a она будет, это уж само собой, Флурансом, Вланки, Варленом, и Трошю одновременно. Ho я несправедлив в отношении Марты -- нет ни грана бахвальства в честолюбивых планах этой отчаянной девчонки, поскольку она намерена держать свою организацию в полнейшем секрете. И это уже не игра.

Париж отныне на военной ноге.

Ho что осталось Франции? Знаем мы об этом немного, и то немногое, что мы знаем, не слишком радует.

Бывший импеpamop Наполеон III пребываем в качесмве военнопленного в замке Шпандау к северо-западу от Берлина. По его приказу две армии должны были форсировамъ Рейн; первая, под командованием Мак-Магона, сдалась в плен под Седаном, вморая, под командованием маршала Базена, блокирована в Меце и не может рассчимывамь на подкрепления. Несколъко крепосмей еще пымаюмся conpомивлямъся: на восмоке -- Смрасбург, Бельфор, Туль и Верден, на севере -- Перонн, Лилль и Ла-Фер. Реально сущесмвуем лишь одно крупное соединение, a именно XIII корпyc генерала Винуа *. Сформированный в самые последние дни, он не смог nocпемь вовремя к Седану, и, худо ли, хорошо, вернулся в смолицу; надо сказамь, что зрелище эмих беспорядочно бредущих, пьяных от усмалосми солдам вряд ли cпособно поднямъ дух naрижан, на чьих глазах измученные nepеходами люди валяюмся в грязи на авеню Великой Армии, рыгаюм, храпям, сморенные живомным сном. Не вчерa Париж родился на свем божий, но макого смрашного зрелища, какое предсмавляло разномасмное это воинсмво, кишевшее на его улицах, даже он не видывал. И вом в эмом-mo муравейнике народ, разъяренный npомив npуссаков, не доверяющий своим минисмрам и генералам, nocмепенно начинаем организовывамъся сам. Приходимся дейсмвовамъ no наимию, и бысмро дейсмвовамь, не спуская глаз и с насмупающих немецких войск, и с весьма подозримельного "правимельсмва националъной обороныь, которое ждем лишь подходящего случая, дабы омдамъ Францию npуссакам, no возможносми без большого скандала.

Марта и Торопыга притащили мне афишку, набранную в два столбца, и потребовали, чтобы я вслух прочел ee всем неграмотным нашего тупика. Это обращение Викторa Гюго к немцам, вот его заключительные слова:

"Ныне я говорю: немцы, если вы будете упорствовать, что ж, вас предупредили, действуйте, продвигайтесь, идите штурмом на стены Парижа. Они устоят вопреки всем вашим бомбам и митральезам. A я, старик, я тоже буду там, хоть и без оружия. Мне пристало быть с народами, которые гибнут, мне жалки те, что с королями, которые убивают".