Чтение онлайн

– А третьего дня, ночью, гвардейские офицеры – гвардейские! – перевесили вывески на Невском проспекте. Как это назвать, что это за шалости? Голубчики угодили на гауптвахту, но каково приличной публике? Утром человек идет в колбасную, а на ней красуется «Гробовых дел мастер». Господа, вы уж повоздержитесь, слава богу, не дети, слава богу пора!

– Слушаемся, ваше превосходительство!

…И вдруг (вчера это были отдельные толки…) в круговороте столичной молвы, оттесняя все прочие новости, придворные сплетни, театральные интриги, политические известия, во всех концах Петербурга сразу, одновременно, везде…

– Пушкин смертельно влюбился в пифию Голицину и теперь проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви.

– Признаюсь, я не влюбился бы в пифию: от ее трезубца пышет не огнем, а холодом.

– Чем же он занят? Большую часть утра пишет свою поэму, а большую часть ночи проводит в обществе, довольствуясь кратковременным сном в промежутках сих занятий.

– Крепкое сложение, молодость возвратили Пушкина к жизни. Однако необходимо было употребить меры чрезвычайные для его излечения. Придворный медик Лейтон сажал больного в ванну со льдом.

– Поклон Пушкину-старосте. Племяннику его легче…

– После жестокой горячки ему обрили голову, и он носит парик. Это придало какую-то оригинальность его физиономии.

– Пушкин здесь – весь исшалился.

– Праздная леность, как грозный истребитель всего прекрасного и всякого таланта, парит над Пушкиным…

– Пушкин по утрам рассказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал, целый день делает визиты… [4] , мне и Голициной, а ввечеру иногда играет в банк…

– Сверчок прыгает по бульвару и по… [5] Стихи свои едва писать успевает. Но при всем беспутном образе жизни он кончает четвертую песню поэмы. Если бы еще два или три… так и дело было б в шляпе. Первая… болезнь была и первою кормилицей его поэмы.

– Пушкин слег…

– Венера пригвоздила Пушкина к постели и к поэме.

– Пушкин уже на ногах и идет в военную службу.

– Пушкин не на шутку собирается в Тульчин, а оттуда в Грузию и уже бредит войною. Он уже и слышать не хочет о мирной службе.

– Пушкин очень болен. Он простудился, дожидаясь у дверей одной… [6] , которая не пускала его в дождь к себе, для того чтобы не заразить его своею болезнью. Какая борьба благородства, любви и распутства.

– Пушкину лучше, но он был опасно болен.

– Пушкин выздоравливает.

– Пушкина здесь нет, он в деревне на все лето, отдыхает от парнасских подвигов. Поэма у него почти вся в голове. Есть, вероятно, и на бумаге, но вряд ли для чтения.

– Явился обритый Пушкин из деревни и с шестою песнью.

– Что из этой головы лезет! Жаль, если он ее не сносит!

– Здесь возобновил он прежний род жизни. Волос уже нет, и он ходит бледный, но не унылый.

– Беснующегося Пушкина мельком вижу только в театре.

– Отлично борется на эспадронах, считается чуть ли не лучшим учеником известного Вальвиля.

– Явился в собрание и расшатывается. – «Что вы, Александр Сергеевич?» – «Да вот, выпил двенадцать стаканов пунша!» А все вздор, и одного не допил.

– Пьет он больше из молодечества, как я заметил, более из тщеславия, нежели из любви к вину. Он толку в вине не знает, пьет, чтобы перепить других, и я никак не мог убедить его, что это смешно.

– Пушкин почти кончил свою поэму. Пора в печать. Я жду от печати и другой пользы, личной для него: увидев себя в числе напечатанных и, следовательно, уважаемых авторов, он и сам станет уважать себя и несколько остепенится.

– Пушкин не сидит на месте, скачет, чудит, острит, пенится, мелькает, влюбляется, куролесит, того и гляди вспыхнет и загорится. Невольно забирает зависть при взгляде на его радужную физиономию, невольно помыслить: вот оно, каким выглядит счастье!..

– Пушкин всякий день имеет дуэли, благодаря бога, они не смертельны, бойцы всегда остаются невредимыми.

– Милый и остроумный мальчик.

– Не столько по летам, как по образу жизни и поступкам своим – он уже славный муж по зрелости своего таланта.

– В молодости своей он умеет быть совершенно молод, то есть постоянно весел и беспечен.

– Уверяют, что видели своими глазами, как Пушкин, сидя в театре в кресле, показывал находившимся подле него лицам портрет убийцы герцога Беррийского, Лувеля, с надписью: «Урок царям».

– Ходил по рядам кресел, показывал знакомым сей гнусный портрет и позволял себе при этом возмутительные отзывы.

– Друг мой, ты один? – в комнату заглянул Сергей Львович. – Я специально поднялся к тебе, чтобы справиться самому, как ты себя чувствуешь.

– Превосходно, батюшка, превосходно, – Пушкин, лежа, что-то писал.

– Намедни в английском магазине, – продолжал Сергей Львович, – я встретил Жуковского. Он справлялся о тебе и сказал, что ты сам виноват в своем нездоровье. Ну, оставим это – прошлое принадлежит прошлому – не будем вспоминать. Но Александр, поднимаясь сейчас, я прямо столкнулся с какой-то… дамой… в мужской одежде. Ментик гусарский, шпоры и все такое. Что это? Она шла от тебя. Кто это… был?