Чтение онлайн

— Машина отца, но имеет к вам отношение, — заявил он тоном обвинителя на судебном процессе, чувствуя, что опять их разделяет новый барьер в виде голубого «Москвича».

— Машина отца, но не имеет ко мне отношения.

Краска бросилась на его и без того румяные щеки. Она врет! Он потупился. Ему было тяжело снова разочаровываться в этой узкоглазой тоненькой девочке, у которой милые, нежные губы и такие милые ямочки в уголках губ, в этой серьезной и ласковой девочке, не всегда ему понятной.

— Впрочем, отец катает меня на своем «Москвиче», когда я захочу, — сказала Настя. — Что? Я пропащий человек?

— Вы сложная личность, товарищ Андронова, к вам требуется индивидуальный подход. Завтра комсомольское собрание, за два часа перед сменой. Прошу не опаздывать. До завтра, товарищ Андронова!

Он поднял воротник и спрятал руки в карманы.

— Как легко, Василий Архипыч, когда человеку веришь! — воскликнула Настя.

И она кивнула ему со своей открытой улыбкой, от которой на душе Василия Архиповича становилось светло и просторно, и побежала к отцу.

Отец в задумчивости сидел за рулем, опершись локтями на баранку.

— Знаешь, Настя, что мне представилось, — заговорил отец, словно продолжая разговор, который вел с самим собой, пока она отлучалась. — Стоит перед глазами… Мы с мамой ждали тебя, а мне буквально на днях на фронт. Буквально, может быть, завтра. Мама готовит солдатский мешок и из старья загодя шьет для тебя пеленки, распашонки всякие. И вот один вечер. Как нарочно, мороз, проклятый январский мороз, градусов под сорок! Окна ото льда зеленые, как дно морское. Электричества нет, чадит коптилка, по углам черно. Она закуталась в платок и прилегла, а я читаю вслух газету, статью Алексея Толстого о Ясной Поляне, как над ней надругались фашисты. Я эту статью после взял с собой, я ее весь фронт хранил! Раз пятьдесят перечитывал, до сих пор помню наизусть: «…здесь рождались страницы, над которыми мы смеялись и плакали и учились быть еще лучше, чем мы были. Здесь же стояла причуда его русской совести — крестьянская соха…» Она слушает тихо, как-то особенно пристально. Я сначала не понял, отчего она так. А когда кончил читать, она улыбается и говорит: «У меня тоже причуда русской совести. Если он родится, мы назовем его очень русским именем, очень крестьянским…» И удивительное у нее лицо, удивительно светлое. Страдание на лице и вместе со страданием что-то, как счастье. В эту ночь ты родилась.

— Папа, ты вспомнил о том письме?! — воскликнула Настя. — Ты особенно вспомнил? Ты и в театр оттого не пошел? «Оно» у тебя перед глазами стоит? — в ужасном волнении спрашивала Настя.

— Перечитай его нынче, — сказал отец. — Этот парень, с которым ты задержалась у проходной будки, тоже твой друг? — без перехода спросил он.

— Да, — ответила Настя.

— У тебя много друзей. Здорово ты живешь.

— У тебя разве мало?

— Иногда нужен один.

«Бедный папа!» — подумала Настя.

— Поедем, однако, — сказал отец. — Кажется, милицейский пост заинтригован нашей задержкой.

Постовой милиционер действительно начинал вести себя неспокойно. Патрулировал вдоль заводской стены и все укорачивал маршрут, держа голову как по команде «равнение налево», или «равнение направо», иными словами, не выпускал из-под наблюдения загадочную голубую машину возле завода в такой поздний час. Не одному Василию Архиповичу, должно быть, померещился сегодня детектив.

— Едем, однако, — повторил отец.

И глаза у него были растерянные.

— А мамы нет, — сказала Настя. — У нее читательская конференция. Соберутся читатели обсуждать, кому какие понравились книги. Мама беспокоилась, удастся ли конференция. Я думаю, удастся.

Он не ответил.

На «Москвиче» они мигом подкатили к дому, тут и пешком минут пятнадцать ходу, не больше.

Они снова остановились. Отец молчал, держась за баранку руля, словно забыл, что Настя рядом и ждет. Настя ждала, сама не зная чего, какого-то бесповоротного слова отца, после которого все станет ясно и легко. Она сжимала руки от нетерпения и любви к отцу. Позвать его? «Идем, папа, домой».

— Передай маме привет, — сказал отец.

Она вся внутренне съежилась и замкнулась.

— До свидания, папа.

Она вылезла из машины и, сутулясь, быстрыми шагами пошла во двор.

— Настя! — громко окликнул отец. Он спустил стекло и высунулся из машины, бледный, без шапки.

Она вернулась бегом.

— Передай нашей милой маме привет! Настюшка! Японец!

Настя протиснула голову в окно и поцеловала отца.

Дома тихо. Мама на читательской конференции. Читатели обсуждают какой-нибудь новый громкий роман, хвалят автора за актуальную тему и критикуют за недостаточно проникновенное отражение жизни. Мама слушает читательские выступления и нервничает, оттого что ей предстоит заключать конференцию. «Наша милая мама».

Дома тихо и пусто. Настя ходит по квартире и всюду зажигает огни. В прихожей, кухне, у мамы, в своей пестрой комнатке с пестрыми занавесками и фотографией Галины Улановой. Она везде зажгла электричество. Стало светло, и тишина стала еще странней.

В этой тишине Настя вытащила из тумбочки и открыла коробку, обыкновенную коробку из-под печенья, только очень большую. Там хранятся важные вещи: комсомольский билет, паспорт, школьная тетрадь в крупную клетку, с арифметическими столбиками, фотография отца в военной шинели, дневник, заведенный давно, в седьмом классе, и брошенный.

На дне коробки письмо, которое отец писал перед фронтом, в ту ночь, когда Настя родилась.

Письму семнадцать лет и девять месяцев — ровно столько, сколько Настя прожила на свете. Странички потерлись на сгибах, некоторых слов не разобрать.

У Насти кружится голова от усталости и возбуждения, тревожно колотится сердце. Она не может выразить словами все, что чувствует, что так волнует ее. Ей хочется плакать, в глазах стоят слезы, и она улыбается.

Отец сказал: «Перечитай сегодня это письмо».

«Тебе горько, папа, тебе стыдно и горько, ты страдаешь, ты жестоко ошибся».

Настя думает об отце и о маме, о дочери часовщика, которую никогда не видала, о своей подруге Галине, о завтрашнем комсомольском собрании.

Она думает: «Ничего не решено в моей жизни». И ей не страшно.