Пусть светит
Шрифт:
Вернувшись к первой подводе, он увидел, что мать взваливает ножную швейную машину.
– Мама, оставьте машину, - попросил Ефим.
– Где же место? Ведь у меня на дороге еще тетка Евдокия с ребятами.
– Что, Евдокия?.. Я вот тебе оставлю!
– угрожающе и тяжело дыша, ответила мать.
– Я тебе, дьяволу, покажу, как бегать...
– И, кроме машины, она бухнула на телегу помятый медный самовар.
– Бросьте машину!
– с внезапной злобой вскрикнул Ефимка. И, вскочив на телегу, одним пинком он сшиб самовар, потом рванул за край машину и сбросил ее на дорогу.
– Верка!
– крикнул он, отталкивая оцепеневшую мать.
– Бери вожжи. Сейчас трогаем.
Трах-та-бабах!..
– грохнуло где-то уже совсем неподалеку.
– Соломон!
– застонала старуха Самойлиха.
– Как же мы без Соломона?
– Некогда Соломона... Найдется... Не маленький... Верка, поехали.
Трах-та-бабах!..
– грохнуло где-то еще ближе.
Быстро захватив на перекрестке Евдокию Васильеву с ребятишками, Ефим с силою ударил вожжами.
И тогда обе телеги, гремящие чайниками, корзинами, кастрюлями, жестянками, рванулись вперед по пыльной опустевшей дороге.
Трах-та-бабах!..
– ударило еще три раза подряд.
Ошалелые кони шарахнулись в сторону. Собачонка Шурашка метнулась в проулок. А Ефимка рванул вправо, потому что возле нового моста уже загорелась разбитая снарядами ветхая извозчичья халупа.
У противоположной окраины поселка кое-как они перебрались через старый, прогнивший мостик... Когда они очутились на другом берегу, то мать замолчала, бабка заплакала, Евдокия перекрестилась, а Ефимка сразу же круто свернул в лес.
Дорога попалась узкая и кривая. Близилось утро, но в лесу было еще так темно, что только по стуку колес Ефимка угадывал, что вторая подвода идет следом.
Ефим подстегнул коня, и телеги выкатили на просторную светлеющую опушку.
И тут Ефим понял, где они. Кожуховка-то, в которую собирались отряды и беженцы, была где-то далеко, влево за лесами, а впереди совсем близко дымило трубами уже проснувшееся село Кабакино. Но, угадав, куда они выехали, Ефим вовсе не обрадовался. Он попридержал коня и задумался.
– Кабакино, - тихо сказал он Верке, показывая рукою на окутанное туманами серое и угрюмое село.
– Что ты?
– испуганно переспросила Верка.
– Оно самое. Видишь, колокольня с золоченым крестом. Это ихняя, другой нет.
– Куда, господи, занесло!
– в страхе сказала мать.
– Что же мы теперь делать будем, Ефимка?
– А я почем знаю, - сердито ответил Ефимка, очищая кнутом замазанные дегтем сапоги.
– То ругаться, а теперь - что, что? Подержи-ка вожжи, Верка.
Он спрыгнул и пошел к опушке. У опушки остановился и стал присматриваться: нет ли другой дороги, чтобы миновать стороною это опасное село.
Это было село богатых садоводов, то самое знаменитое Кабакино, в котором полгода тому назад погиб весь первый взвод Тамбовского продотряда и возле которого только две недели тому назад разбили бомбами легковую машину губпродкома. И теперь, когда кругом шныряли прорвавшиеся через фронт казаки, чего хорошего могли ожидать беженцы на этом незнакомом пути?
Но влево никакой дороги не было.
И вдруг Ефимка увидел, как со стороны Кабакина выезжают навстречу три подводы, а сбоку подвод гарцует на конях кучка черных всадников. Тогда, отскочив назад и низко пригибаясь, как будто бы кто-то ударил его палкой по животу, Ефимка помчался к подводам.
Он схватил за узду и круто заворотил телегу.
– Гони, Верка! Да замолчите, чтобы вы сдохли!
– крикнул он, услыхав, как дружно заорали разбуженные рывками и толчками ребята.
И, подскакивая на выбоинах и ухабах, обе подводы покатили назад. Так катили они долго, Ефимка молча нахлестывал измотавшегося коня и оборачивался по сторонам, отыскивая, куда бы свернуть с дороги.
Наконец он заметил маленькую тропку.
...Задевая за пни и корни, подводы тихо подвигались по узенькой кривой тропинке. Иногда деревья склонялись так низко, что дуги лошадей с шорохом цеплялись за спутанные ветви.
Давно уже и далеко позади простучали и стихли колеса кабакинских подводчиков, но беженцы шаг за шагом всё глубже и глубже забирались в чащу леса.
Наконец ветви раздвинулись. Сверкнуло солнце. И подводы тихо въехали на маленькую круглую поляну.
Здесь тропка оканчивалась. Здесь нужно было остановиться, отдохнуть и подумать, что же делать дальше.
Остановились и стали разбираться
– Доехали, Верка, - невесело сказал Ефим, бросая вожжи и устало подсаживаясь на сухое трухлявое бревно.
Они молча посмотрели друг на друга.
Лицо Ефимки горело и было в красных пятнах, как будто бы он только недавно упал головой в крапиву. Рубаха - в пыли, сапоги - в грязи. И только ободранные ножны штыка у пояса сверкали на солнце, как настоящие серебряные.
В черных косматых волосах Верки запутались сухие травинки и серо-красная голова репейника. От шеи к Плечу тянулась яркая, как после удара хлыстом, полоска. А смятое ситцевое платье было разодрано от бедра до колена.
Верка взяла ведро и пошла за водой. Ходила она долго, но хорошей воды не нашла и принесла из болота. Вода была прозрачная, но теплая и пахла гнилушками.
Пришлось разводить костер и кипятить. Ефим распряг коней и повел поить.
– Где вода?
– спросил Ефим у Верки, которая, укрывшись мешком, сидела и гадала, как бы зачинить разлохмаченное платье.
– Пойдем, я сама покажу... Все равно скоро не зачинишь, - сказала она, показывая на схваченные булавками лохмотья.
– Посмотри-ка, Ефимка, что это у меня на шее?
– Ссадина, - ответил Ефим.
– Здоровенная. Ты крепко зашиблась, Верка?
– Плечо ноет, да колено содрано. А тебе меня жалко, что ли?
– Ладно еще, что вовсе голову не свернуло, - огрызнулся Ефим.
– Я ей говорю: "Бежим скорее!" А она: "Погоди... чулок поправлю". Вот тебе и нарвалась на Собакина. Ребята в отряде. Все вместе... кучей. А ты теперь возись, как старая баба, с ребятами.
– Ефимка!
– помолчав, сказала Верка.
– А ведь белые казаки бьют всех евреев начисто.