Чтение онлайн

 Тут капрал прервал своего подчиненного:

— Хватит болтать! Я сам спал с белой... Туристка из Европы, похожа на эту, – похвастался он и махнул рукой с паспортом в сторону зевающей от скуки миссис Браун, – но ты говоришь правду! Холодная, как снег в холодильнике. С нашими не сравнить... Она хорошо заплатила, иначе бы я не стал. Но потянуло на экзотику! – мечтательно закончил он.

— Не понимаю, янаби капрал.

— Необразованный ты, Бачанда!

— Я учился в школе, янаби капрал. Четыре класса! Могу читать и писать! Ты сам видел, как я читал твою бумагу, – обиделся Бачанда.

— Будет тебе, Бачанда, я пошутил. Но лично я думаю, что эти тоже прибыли, чтобы поразвлечься на острове.

— Да, нехорошие дела творятся на этом острове. Почему все сошли с ума? – недоуменно спросил сержант. – Все хотят пронюхать, как развлекаются богатые на этом острове. А моя бабка говорит, что Мулунгу проклял это место. Мулунгу не прощает людям их любопытства. А мой двоюродный брат служит там в охране – он тоже рассказывает...

— Не твоего ума это дело, Бачанда. Поменьше слушай свою бабку. Что ты заладил: Мулунгу да Мулунгу – он не наш бог.

— Моя бабка из племени акамба, но она говорит, что боги у всех одни, будь ты йоруба, будь акамба – все равно. Просто называют их по-разному... Мулунгу не хочет, чтобы люди убивали друг друга.

— А мне сдается, ты сам бы не прочь поразвлечься?! А, Бачанда?

Будь Бачанда белым, ему вряд ли бы удалось скрыть, как лицо его залилось густой краской. Но в том-то и дело, что на непроницаемо черной коже молодого сержанта невозможно было заметить признаки проявления смущения! Кстати, именно поэтому в языке у местного населения отсутствовало за ненадобностью словосочетание «покраснеть от стыда». Но мы-то знаем, что он покраснел, просто для глаза белого человека – незаметно.

Замешательство молодого сержанта, однако, не смогло укрыться от взора господина капрала, но старший товарищ пожалел пристыженного Бачанду и сделал вид, что ничего не заметил.

— Нет, не они, – снова переключился он на приезжих. – Но все же на всякий случай надо будет сообщить начальству.

Он еще раз недоверчиво повертел в руках заморские книжечки и махнул рукой в сторону так ничего и не понявших туристов. Потом собрал с них по тридцать долларов за визы и энергично прихлопнул странички печатью, вначале предусмотрительно потоптав ее в коробочке с синей чернильной подушечкой.

Совершив эти доведенные до автоматизма действия, господин капрал, не торопясь, приступил к изучению следующих документов.

Время в Бурна-Тапу текло медленно, и любой приезжий начинал это чувствовать немедленно, стоило ему пересечь желтую линию у поста проверки документов.

А туристы, не теряя времени, прошли в зал получения багажа. Там они терпеливо дождались, пока лента конвейера услужливо не подаст багаж. Получив вещи, они прошли к выходу, где в немногочисленной стайке встречающих без труда отловили белозубую улыбку на черном, как камерунский эбен, лице человека, держащего в руках лист с их, нарисованными красным фломастером, фамилиями.

Этот человек, оказавшийся водителем такси, сопроводил их до машины, белого Мерседеса выпуска ранних восьмидесятых.

Слава богу, кондиционер исправно гнал в салон живительную прохладную струю, что было совсем нелишним в этом духовом шкафу. Несмотря на преклонный возраст и сопутствующий ему чудовищный скрежет, исходящий из внутренностей, эта железяка, которую, по всей видимости, не баловали смазочными материалами поди уж года три, все же подтвердила свое видовое название «автомобиль» – к великой радости пассажиров неожиданно резво взяла с места и, изрыгая из кормовой части клубы черного с сизыми прожилками дыма, помчалась по направлению к видневшемуся на горизонте городу.

Через несколько минут они резво вкатывались в городские окраины с какими-то жутковатого вида хижинами не хижинами, лачугами не лачугами, вигвамами не вигвамами – в общем, халупами, слепленными из чего попало.

Любой, попав сюда, поневоле приходил к удивительному выводу: оказывается, вполне возможно построить дом из того, что ошибочно принято считать мусором. То есть, братцы, из стеклянных и пластиковых бутылок, независимо от их формы и былого содержания; консервных банок; мятых стальных бочек; укатанных до корда автомобильных шин; варварски растерзанных старых диванов и иной мебели; проржавевших до дыр кровельных листов; ведер всех мастей; искореженных велосипедов; сплющенных, изъязвленных ржой автомобильных кузовов; обрезков труб, осколков стекла, пальмовых листьев, полиэтиленовой пленки и, наконец, ржавой проволоки, которая не давала этому хламу сразу развалиться на составные части.

Весь этот новоявленный урбанистический пейзаж дополнялся людьми, которые праздно сидели на чем придется у входов в свои обиталища с косо свисающими створками от платяных шкафов вместо дверей. Они лениво наблюдали за бегающей, прыгающей, орущей, свистящей, плюющейся, возящейся в лужах, кидающейся друг в друга и в родителей кусками – то ли навоза то ли человеческого кала – малышней, и провожали равнодушными взглядами проносящиеся по дороге автомобили. Эти механические фантомы внезапно появлялись на дороге откуда-то из другого измерения и так же внезапно исчезали в нем, оставляя после себя лишь клубы зловония.

Пассажиры такси с изумлением наблюдали за проплывающими по обочинам живыми памятниками людской смекалке, достойными служить декорациями для самых изысканных ночных кошмаров.

— Что это? – спросила девушка, когда первое изумление сменилось элементарным любопытством.

— А, это? – рассеянно переспросил один из ее спутников – тот, который худой. – Это, по всей видимости, полигон, на котором кто-то чрезвычайно сообразительный проводит грандиозный эксперимент по использованию отходов жизнедеятельности человека в строительстве. Как ты считаешь, мой друг – прав ли я? – обратился он ко второму, что выглядел существенно толще.

— Безусловно прав, – охотно согласился второй мужчина, оживившись на мгновение, но после ответа опять впал в задумчивость.

 А первый, воодушевленный поддержкой, продолжал:

— Именно здесь получает вторую жизнь или, как сказал бы мой старый друг Боб Квинт, своеобразную реинкарнацию, всё то дерьмо и рухлядь, которые, как бы прозаично это ни выглядело, являются последним звеном в цепочке нашего... я имею в виду – человеческого – жизненного цикла.

Промчались мимо, пропали безрадостные трущобы; пропали дети и их безучастные родители; исчезли дома.