Чтение онлайн

Ему вдруг до одурения захотелось хлопнуть по откляченной по-лошадиному Милкиной заднице.

Прошло полчаса. Матвей Петрович окончательно перестал быть похожим на кинорежисссера, в образе которого внедрился в наше повествование.

Во-первых, помятость увеличилась изрядно; во-вторых, по какой-то причине нервничал все больше и больше, что характерно не для режиссеров, а наоборот – для тех, кто их окружает. Сильно потел – даже пиджак скинул. Тот, кто видел его всего двенадцать часов назад, ни за что бы не поверил, что перед ним тот же самый человек.

Он успел выпить три стакана чаю к тому времени, когда входная дверь распахнулась, и в комнату энергично вошел мужчина в сопровождении двухметрового верзилы с лицом шестнадцатилетнего отрока.

Был этот человек кряжист, среднего роста, чуток повыше и помоложе Матвея Петровича; пегие волосы еще не покинули массивной, немного великоватой головы, да и седины накопилось самую малость, а если и была, то на фоне волос не очень-то и заметна; голова на крепкой шее, лицо простоватое, деревенское, не без признаков ума. Глаза водянистые, светлые. Одет в охотничий костюм, хотя оружия при нем не имелось.

Короче – типичный номенклатурный деятель времен последнего генерального секретаря на охоте. Держался, соответственно, по-хозяйски.

– Привет, Марлен, – поздоровался первым Матвей Петрович таким тоном, как будто ему только что разрешили обращаться на «ты», а он пока не успел привыкнуть к такому панибратству.

– Здравствуй, здравствуй, Матвей, – ответил деятель тоном, не предвещающим ничего хорошего, и угрюмо уставился на Матвея Петровича. – Ну, чего молчишь, валяй, рассказывай...

– О'кей, – начал, было, Матвей Петрович и поперхнулся, наткнувшись на недобрый взгляд.

 Дело в том, что Марлен Марленович Проньин, – а именно такое имя носил этот человек, – считался идейным борцом за очищение русского языка от скверны иноземного происхождения. Как известно, министр народного просвещения и пропаганды третьего рейха Геббельс хватался за парабеллум, когда слышал слово «культура». Так и у этого человека – при слове «о’кей» рука тянулась к охотничьему ружью, обладающему не меньшей убойной силой. Почему охотничьему? Забегая вперед, поставим читателя в известность: наилюбимейшим занятием господина Проньина, если не считать зарабатывания денег, была охота. Но об этом после...

– И-извини, Марлен, – испуганно икнул Матвей Петрович, – я только хотел сказать, что все прошло по плану. Кролики на месте. Через две недели можно забирать. Этот подполковник... ну ты помнишь, о ком я... Обещал уложиться в две недели.

– Что значит обещал? Ты что, Матвей, не въезжаешь? Я тебя предупредил. Если подведешь, партбилет на стол положишь, – пошутил он, криво усмехаясь.

Короткое, но понятное: «Имейте в виду – партбилет на стол положите!», было любимой угрозой Марлена Марленовича Проньина в те времена, когда он, выражаясь спортивным языком, взял промежуточную высоту в партийной иерархии – получил назначение на место первого секретаря одного из столичных райкомов.

А ведь всего за несколько лет до этого события дверь кабинета зама по идеологии, в котором хозяйничал Матвей Петрович, робко отворил прыщавый, крепко сбитый салага с непримечательной фамилией Пронькин.

Салагу отличали от среднестатистического гражданина, пожалуй, только идеологически выдержанные имя и отчество. Родитель Пронькина Марлен Аристархович Пронькин, потомственный рабочий, дослужившийся до должности мастера участка, коммунист, всю жизнь переживал по поводу своего архаичного отчества и отыгрался-таки на сыне, возведя в квадрат свое идеальное, если глянуть с высоты пролетарского сознания, имя.

«Даже фамилия, и та уменьшительно-козлиная», – пренебрежительно подумал о Пронькине Матвей Петрович.

Тут ему, согласно закону ассоциативного мышления, вспомнились детство и деревня, куда на лето его вывозили родители; вспомнилась соседская коза Проня, названная мужским именем по недоразумению – хозяин не разглядел пол новорожденной по причине пребывания в трудновменяемом состоянии. Однажды Проня, или просто Пронька, боднула Матвея Петровича, по тем временам просто Матвейку. С тех незабываемых времен однокоренные с Пронькой слова неизменно соотносились в сознании Матвея Петровича с этими парнокопытными.

Немало воды утекло с той поры.

Самая интересная метаморфоза с Пронькиным произошла, когда он перескочил на следующий уровень – в секретари, значит. Дело в том, что из отдела Матвея Петровича ушел Марлен Пронькин, а вот в кресло секретаря райкома уселся товарищ Марлен Марленович Проньин.

С виду тот же самый, но не во всем. Букву из фамилии потерял. Причем правильную букву. Судите сами: Пронькин и Проньин. Чувствуете разницу?

 Эта буква «к», эта маленькая буковка, совершенно безобидная в других словах, попав в последний слог фамилии предков уважаемого Марлена Марленовича, была постоянным источником раздражения для молодого человека. Внедрилась, мерзкая, в самое неподходящее место, растолкав придающий окрас невинности и внушающий доверие мягкий знак и объединяющую букву «и», превратив родовое имя в посмешище.

 Примитивная, плебейская, пренебрежительная, в лучшем случае деревенская, получилась из-за этой проклятой буковки фамилия Марлена Марленовича. Ну в самом деле, кто сейчас будет серьезно относиться к человеку с такой фамилией!

«Пронька!» – дразнили его во дворе и в школе сверстники... А кто не страдал от детской жестокости?!

«Этот, как его, с колхозной фамилией», – на более поздних стадиях эволюции отзывалось о нем за глаза начальство. Действительно, на селе еще как-то прокатило бы. Но не в городе!

Задумался Марлен Марленович над этой несправедливостью, допущенной судьбой по отношению к нему, и решил поправить то, что человек обычно не выбирает, а получает в наследство вместе с хромосомным набором. «Вон, люди даже пол, и тот меняют. Исправляют ошибку природы, а я всего-то – фамилию», – подумал тогда предприимчивый Пронькин.

Сказано – сделано! И как удачно все придумалось: выпала зловредная буква, суффикс недоношенный, и превратила фамилию в нормальную.

 Проньин! Любой найдет в этом слове что пожелает: и русскость, и легкий налет аристократизма, а если в обществе иностранцев поиграться с ударением, примерив его ко второму слогу, то можно уловить эмигрантский дух той, первой, по общепринятому мнению, благородной волны.