Чтение онлайн

Самый многослойный тот дом из всех домов. Помню его нашим. Светлую комнату с тремя окнами в утренний сад. Помню в запустении, когда от стен отставали обои. Это когда помер дед. Он лежал в домовине — «домовина» гроб по-украински — на столе в той же самой комнате, где, бывало, мы проводили целые дни.

Ладно, теперь буду помнить дом и таким, обновленным. Как скажете. Двери прям как в латиноамериканском сериале. Варвара постаралась. Буду хранить в памяти мой неприкосновенный остров новым: разжившимся обстановкой, среди которой прежние предметы выглядят как чужие, пришлые гости. Я узнаю их и кидаюсь навстречу. Старые кресла, в которых мы по очереди спали, составив по двое. Когда чуток подросли — между креслами ещё боком поворачивали стул. Потом, когда и из такого сооружения выросли, братья стали стелить на полу «кокон» — три одеяла, одно на другое. Тут они и дрыхли после Дударкивского клуба, часиков до одиннадцати, а когда приходила пора просыпаться, сворачивали всё, и, как было, относили в спальню — потому и кокон.

Мы уже с вами окуклились, родные мои.

Да, журнальный столик. Колченогий, с зелёным поцарапанным квадратом обивки прямо посередине. Фарфоровая рыбина-графин с раззявленным зевом. Большая, с золотистыми чешуйками на боках, она была окружена некогда шестью маленькими рыбками-чашечками. Но у одной откололся хвост, а у другой плавник-ручка — и все они, одна за другой, последовали на Долыну, в копанку. Где-то там лежат и медали бабушкиного брата, Павла, воевавшего в Отечественной. Я не успела их сберечь — их выкинули, когда мне было лет одиннадцать. До сих пор не могу себе простить.

Веранду повело, собираются перестраивать.

У Варвары свои нелады с мужем. Мы сидели с ней в каморе, где когда-то бабушка читала мне, семнадцатилетней, молитву, научая прямому разговору с господом богом. Сидели с тёткой, смотрели друг другу в глаза. Не плакали. Две бабы у сгасшей плиты.

Я хотела помочь, хоть бы словом одним утешить, всё выходило не то.

— Ну а ты не видела, за кого идёшь? — во мне вскипало. Может, если вот так врезать ей, придёт в себя, встряхнётся, встрепенётся? Клин клином…

И вправду, он и тогда был такой, как теперь, ничто не указывало, что может измениться — да и с какой стати мужику до тридцати пяти быть одним, каким он всех устраивал, а с тридцати пяти вдруг остепениться? С какого ляду?

— Видела, — поднимала глаза Варя, — и видела, и знала. Но вело прямо что-то.

Эх, бабы. Как осетрихи. Ведёт нас! Ну, и приводит…

— Ты в Москве живёшь. А тут, в селе, всем про всех известно. И разойтись не разойдёшься. Будешь видеть каждую неделю.

— Так это же хорошо, Варь. Ты ж его любишь.

— Ну.

— Любишь, будешь видеть хотя бы. Знать о нём будешь. Как и что…

— Не хочу ничего знать.

Голос её пресекался. Мне хотелось орать. Врезать кулаком по столу. Поглядеть в бесстыжие глаза наших мужей. Поцеловать ресницы любимого.

Там, где был мольник — висели один на другом малахаи да платья, одно другого старее — теперь ванна. Спалили мольник и без моего участия. Теперь по-европейски. И вполне наша, русско-украинская дробына-лестница — ведет в лаз на чердак.

У Варвары вечно гости. Чуть не все село сходится: посудачить, обсудить что-то. Перспективы выборов и Олимпиады там. Поминутно заваривается кофе в маленьких чашечках.

— Ты им в ведре наколоти. Хай пьють, — ворчит сосед дядя Грыць.

…Окуклились. Часто бывает именно так, думаю: в детстве всё ждешь, когда начнутся дорогие страны и времена, а потом оказывается как-то между прочим, незаметно, что они уже были, состоялись, и ничего дороже, собственно, и не будет.

О чем я всё беспокоюсь, чего мечусь, ударяясь о стены сердцем? Все мои друзья разбрелись-разъехались, выпорхнули из ладоней, выпали из гнёзд души.

А, ну и попутного вам. Надеюсь, я достаточно самостоятельна, чтобы не слишком переживать по такому поводу.

Опять настыл момент рефлексии — именно так, настыл, а не настал. Вроде как настывает воск вокруг огонька, пляшущего в безумном танце дервиша. Пора сколупнуть настывший слой, чтоб не препятствовал дальнейшему горению.

В тайную коллекцию внезапных открытий относительно себя самой. Сократ сказал, познай себя, и тем самым надолго сбил с панталыку. Гуляя по Подмосковью, обнаружила, что листья малины покраснели, последние ягодки влажные, сладкие и холодные, как, наверно, в это время года были бы губы любимого.

Но мне достаточно и ягод, сорванных с куста — что ни говори, любовь достаточно неприятна вне зависимости от того, взаимна она или нет.

Я не определилась в жизни: не знаю, предпочитаю ли чулки с полосами вдоль или исключительно поперёк, ем ли всё, что плохо лежит, или только избранное. Ношу ли брюки или «обожаю оборочки», контральто ли у меня грицацуевское или колоратурное сопранишко, толстая ли я и великодушная, или хитрая, усатая и хромая.

Приходится признать, что я никак не выполнила программы-минимум дяди Сократа и всё ещё даже и не приблизилась к пониманию, кто же такое я.

Не познала себя, короче.

Нет, не познала.

Так и не ведаю, куда меня кинет, люблю ли чай без сахара или кофе с лимоном, нравятся рыжие или холостые, не решила, хороший ли у меня вкус или только цвет и запах приемлемые.

Рожу ли троих деток или загину пустоцветом?

Уйду ли в монастырь или в бардак; при вскрытии писем пользуюсь ножом или ножницами; готовлю себе всегда или изредка?

Я не решила даже этих вопросов, а среди них, что ни говори, встречаются весьма важные: красить ногти розовым или не красить вовсе?

Всё потому, что в каждый момент человек, по некоторым непроверенным разведданным, свободен выбирать из представленных и многих других вариантов, и каждый выбор неокончателен, такие уж мы во времени быстротекущие существа.

По одной из догадок, высказанной мудрецами и книжниками в отношении таинственной персоны господа бога, он в каждую секунду творит мир заново, в беспредельной благодати и преизбычествующей щедрости возобновляя всё последовательно, не прерывая никого из нас. Но в каждой секунде есть зазор свободы, в который может вклиниться человек.