Чтение онлайн

Три часа до конца рабочего дня. Обманули. Накололи. Обошли. Развели. Три часа до конца рабочего дня, завтра — восемь часов до конца, и так далее.

Жизнь мерещилась, как невероятный полёт, порыв, беспрекословное стремление туда, где отсутствовал, всегдашнее расширение, разбегание, оказалось, жизнь — просто чушь, глупая чепуха, морось.

Колеблемые существа, делаем выбор между тем и этим, перебираем незначащие варианты, трогаем обыденное, мы, ежеминутно творящие свою мелкую правду бытия, точнее, произвол, правды нет — правильно так и этак, можно и так, и сяк, а можно и по-другому. Нет обязательного, и трепещущий на апрельском московском ветру транспорант над Таганской площадью «ДАО — В ЖИЗНЬ!», под рекламным плакатом «Пейте завтрашнее» со сверкающим сотовым телефоном, не воодушевляет.

Грандиозные колонны маршируют под Москвой — страна готовится к празднику весны и труда, и тысячи бодрых, крепкоколенных девчат в красных юбках и белых рубашечках, с кудрявыми витыми, словно железные спирали механизмов, вроде тех, в мясорубках, но гораздо острее, локонами — все они, с полосками на теле от упругих резинок в трусах, отрабатывают парадный шаг.

Где моё белое платье?

В довершение бреда офис приехала Евгения Петровна. Каждое её посещение сопровождается всеобщей дрожью: Евгения Петровна считает себя исключительным специалистом по психологии, так как закончила не одни новомодные курсы — стенка за её креслом вся увешана дипломами в рамочках. Поэтому с ней вынуждены обращаться, как с даунёнком, имеющим склонности причинять окружающим телесные повреждения средней степени тяжести. Всякую попытку разговаривать по-людски она пресекает каким-нибудь из заученных изречений, «кто знает, тот понимает», и делает такие пронизанные свечением тайных знаний глаза, что плюнешь, бывало, и отойдешь: чем бы дитя не тешилось.

Самая удивительная деталь её внешности — брови. Изогнутые в двух местах — и у переносицы, и на взлёте. Бровей, как у Евгении Петровны, больше не носит ни одно живое существо ни по ту, ни по эту сторону Атлантики.

Ульрих подарил букет лилий. Пьянящий, дурманящий аромат роскошно мёртвых цветов густо сочился из гостиной в спальню. Полночи я провела в бредовых мыслях, ворочаясь с боку на бок и безуспешно пытаясь заснуть. Образ в моей голове снова отчаянно калейдоскопил, сменяя имена, черты лица и даты возможных встреч.

Тёплая июньская грусть, разлитая в жёлто-сером закате, как будто сделала ещё более пыльной мою комнату, такую пыльную, словно в ней давно никто не живет. Пыль на предметах, которыми не пользуются, столько дней и ночей наслаивалась друг на друга, что образовала почти пергаментный слой, по которому можно писать стилусом, если бы он был. Впрочем, есть у меня стилус. Тонкая серая пластиковая палочка для карманного компьютера.

А Ганна, дизайнер, начертив картинку на планшете, ставит пластиковую ручку в узкое гнездо — и тем напоминает, что во время оно люди вкладывали перья в чернильницы. Так что всё повторяется в мире.

…Ира живёт в тяжелейших условиях. Быт не устроен совершенно, нет никого, кто мог бы ей помочь.

Как человек с руками и ногами не может выбраться из той патовой ситуации, которую сам себе свил? Смешно, но не так уж.

Приехала в столицу учиться, закончив в родном Баку хорошую школу, где преподавали старые девицы, все сплошь бывшие институтки — немки, еврейки, польки — поступила в историко-архивный. Вышла замуж за студента, но неудачно. Сынок дипломата был направлен заботливой мамашей заграницу, с условием: избавиться от безродной жены, так как её никто во Францию ценой всевозможных ухищрений забрасывать не собирался. Любимый муж поплакал и выбрал заграницу.

Второе замужество повергло Иру в ещё более грустные обстоятельства. Осталась одна с сыном, в большой семье, полной племянников, племянниц, дядь, теть, шуринов и невесток, где заправляет визгливая, взбалмошная баба, свекровь, и всякая собака без исключения настроена против Иры.

Когда паренька в очередной раз в отсутствие Иры простудили, посадив рисовать к открытому в зиму окну, она отправила его к матери в Баку.

С тех пор всё перебивается с работы на работу, пытается устроить судьбу, то сходится, то расходится с немолодым уже и капризным, как барышня, иностранцем, ссорится с ним и мирится по интернету триста раз на дню. С момента, как муж ушёл, прошло девять лет. За десятилетие у неё не нашлось даже времени с ним развестись.

Сына она не могла забрать — в ту же комнату в коммуналке? И он оставался на попечении двух стареющих бабок, которые, будучи русскими, всё не могли — тоже годами — оформить себе в Баку российское гражданство.

Всякий, кто сдуру влезал в это и начинал предлагать Ире варианты, как можно было бы «разрулить» весь бред, напрашивался на увлекательную игру «Замечательно, но невозможно, так как».

— Тебе надо с ним развестись хотя бы…

— Да, но сперва нам нужно пойти к нотариусу, и тогда меня уж точно выселят из этой большой комнаты в маленькую…

— Но маленькую ты потом хотя бы сможешь продать!

— И куда я с этими деньгами? Их же ни на что другое не хватит.

— Ты могла бы снимать квартиру.

— И что?

— Перевезти сюда сына…

— А бабки? Останутся одни, в своём Баку?

— Ну, надо перевезти и их…

— Куда? В однокомнатную квартиру?

— Почему в однокомнатную… Можно снять и двухкомнатную.

— На это не хватит денег.

— Можно в Подмосковье…

— А ты хоть знаешь, насколько плохие школы в маленьких городишках в Подмосковье?

Примерно с такого момента непрошенный доброжелатель начинал злиться, что вмешался. И предпринимал попытку ответного наезда:

— А в Баку что, хорошие школы?

— В Баку хорошие.

— Ну тогда, я не знаю, устрой хоть свою жизнь. Найди себе мужика… А сын закончит школу там, приедет в Москву поступать в институт…

— Я хочу видеть своего сына. — следовал ответ. — Это такая рана! Я не хочу, чтобы сын при живой матери рос сиротой… И нет тут такого мужчины, который бы хотел о ком-либо заботиться.

То, что сын уже всё равно растёт сиротой, как-то не бралось в расчёт. И резюмировалось широким обобщением:

— В этой стране все делается, извиняюсь, через одно место.

И вмешавшийся чувствовал свою ответственность и страшную вину за страну, за мужчин, за чиновников русского посольства в Баку, свекровь, мужа-сектанта и весь белый свет до горизонта включительно. Некоторые женщины умеют всё сконструировать таким образом, чтобы темнота была универсальна и покрывала и землю, и небеса.