Чтение онлайн

Наверно, многие люди, состоящие в браке, мечтают о разводе. А я сумела, я — точнее, мы — мы совершили. И, как бы ни было плохо, я всё ещё по-прежнему ни единой жилетки не омочила слезами. Слёз так и нет. Странно, но так. Может быть, я все их выплакиваю за гранью бодрствования — ночами снится, что плачу. Ну а потом, на всякий пожарный случай у меня есть и собственная жилетка: компьютер, что в данную минуту передо мной. По обстоятельствам компьютеры меняются, в день набегает до пяти-шести: три дома, три на работе. И каждый, как червяк доску, я изъязвляю черными ходами беспримесной тоски и холодного отчаяния.

Да здравствует отчаяние! Вслед за часто вспоминающимся в последнее время Киркегардом, готова петь панигирики. А также слагать филиппики.

Всё же отчаянию — хвала. Преодолеть — нечего и думать. Оно — кровь мира.

Когда меня оставил муж… Вот заело пластинку! Но до чего странно звучит и до чего мало должно бы ко мне относиться. Просто не верится, что говорю всерьёз, не сочиняю. Так вот, когда случилось, стали тревожить, беспокоить и тяготить случайности, пустяки, чьи-то там взгляды и то, как передо мной открывают двери, и разные звонки, и моё имя, которое произносят тоже с оттенком отчаяния: вот как вчера не ждал меня видеть, был не готов, лицо тяжелое, как с похмелья, и поэтому, видно, имя, которое выдохнул-уронил, звучало полуупреком.

Почему меня всё дёргает, заставляет возвращаться в те и иные моменты? Сколько можно? Следствие одиночества или чего?

Кто пытается сочувствовать — обрываю:

— Напротив, отлично себя чувствую!

Благополучная замужняя женщина, выразившая лицемерное соболезнование, оказалась ударена моей искусной ложью, как током из розетки: больно больше от неожиданности и испуга.

И я поняла: она мечтала развестись, но всегда шла на компромиссы. А я не умею, слава богу, к великому несчастью, заключать сама с собой соглашения. Может, и следствие незрелости характера. Как вам будет удобно. Когда меня оскорбляют, я холодна недолго, но помню хорошо. Я отходчивая. Но злая.

Метания, метания.

Что, если совершить попытку к примирению? Ведь нас рассорили такие малозначащие штуки, озираясь, я понимаю: сущая ерунда. А жить без него так трудно. Пробую — не могу. Если скажет, что надо, тогда придется. Но как тяжело, господи, как тяжело.

Дорогой Дмитрий, не знаю, где ты сейчас, с кем и как, позволь рассказать тебе о себе. Я не испытываю недостатка в общении, как ты можешь подумать, напротив, сейчас у меня много знакомых, и все они рады были бы по-лёгкому, не слишком вдаваясь, конечно, скрасить моё одиночество.

Надо подождать совсем немного, недолго, год или два, до случайной встречи с тобой — и всё наладится.

Пересечь пустыню времени.

Надо научиться ждать, это должно стать моим первым дыханием. Ждать спокойно и неприхотливо. Ждать как бы между делом, словно и не ждёшь вовсе. Но чтобы ждать, не дергаясь и не сомневаясь, нужна какая-то доля самоуверенности. И решимость из породы мрачных решимостей.

Страдать всегда неприятно, чего там. Но молодая женщина страдает отчасти и красиво. Вскрикивает, как подранок, падает на постель. Счастье, кто оказался в нужный момент с ней рядом. Другое дело, когда страдает одинокая пожилая тетка. Это угнетает и заставляет стремиться подальше от мест её воя. Но страдание пожилой женщины подлиннее, вот в чем суть. Страдание молодой ненатурально. Что бы ни происходило, она понимает, многое ещё только в будущем. Молодые мощные силы мало-помалу, незаметно для неё самой, возьмут своё.

Парадокс, что я почему-то не ощущаю себя молодой. Хотя и знаю, что да, всё ещё впереди. Вижу цепь непременных страданий и с тоской прозреваю, что никак не минуешь: болезни, беременность, роды, болезни ребёнка, чужие смерти, смерть родителей, смерть собственная. Роды тоже попадают в разряд страданий, хотя говорили, что они величайшее счастье.

Не знаю. Может быть, счастье, но и несчастье тоже. Что хорошего — родить в эту мерзость? И где взять силы, уверовать, унадеяться, что мерзость станет лучше и очистится? Или как?

Восходит, как тесто, чувство, будто сотрудницы по работе в дочери мне годятся — а ведь страдали они, уж конечно, не меньше моего, думаю, много страдали… Странно даже сравнивать. Я ещё только пригубила невкусную отраву, они сделали по глотку.

Я всё пишу, с намерением определить себя, понять, что я такое, зачем я. И понимаю, что вопросы до крайности бестолковы, не определены, но не могу заставить себя молчать, снова и снова, как в плохом сне, диком кинофильме, компьютерной игре, складываю мозаику, а она рассыпается, соединяю обрывки, а они отказываются срастаться. Господи, кто бы знал, что происходит в моей голове. Сколько человек вваливаются ежедневно в комнату — а я забываю лица, они стираются из памяти, едва появившись. Коллекционирую пустоты, каверны, провалы, и скоро накоплю на истинную пустыню. Кто бы знал, как она густо заселена, моя пустыня, место отшельничества, молитв и религиозных песнопений в виде рекламных слоганов, попсовых хитов и разговоров о тряпках и ювелирных украшениях с сотрудницами.

И почему никто не удерживается возле? Разве не вижу, как хотят, как стремятся, и, ужаснее всего, мужчины и женщины — сами понимают, что не в состоянии задержаться на обледенелом склоне, удерживаться вровень со мной, и не то что я такая недосягаемая, а просто, видно, оно сползает и всё тут. Дмитрий продержался долго, два года возле, рядом, в небывалой близости, но соскользнул и он. Всему можно найти простое, житейское объяснение, ну там, скажем, у обоих у нас характерец не мёд, тяжелые материальные условия — можно сказать, мы почти голодали…

Знаете ли вы, что такое украшения в жизни женщины? Магические предметы. Скажем, в один из дней надеваю кольцо с шерлом, черным турмалином, и вижу, люди вокруг беспокойны и такие, словно умерли вчера, а сегодня не знают, что делать, после смерти-то, и я подмечаю это и в другой раз надеваю кольцо с прицелом: ага, я хотела бы вас умертвить час назад, не подумайте чего плохого, ведь в шкатулке лежит ещё одно, и оно-то уж совсем другого рода, светлый молочный янтарь, или свежая бирюза. Мы все воскреснем! Знаете ли вы, что ада нет, и смерть отсутствует. Начисто.

Однажды я разбудила его среди глухой ночи поцелуями. Показалось, мелодично смеялся где-то за гранью сна, и большой прилив нежности и любви поднял меня, словно волна щепку, и положил ему на грудь. А потом, через день, в какой-то ссоре, он сказал: «Ты похотлива до омерзения. Ты даже по ночам выспаться мне не даешь».

Я отшатнулась, как будто ударили на кренящейся палубе тонущего корабля, и, отступая, легко перевернулась бы за борт, сверкнув белой полоской белья под платьем, но кто-то или что-то, выросшее за спиной, бочка, металлический поручень, стальная рука — удержали. Но зачем? Не лучше ли было тогда же утратить последнее равновесие, свихнуться с ума, плюхнуться в море?