Путь домой
Шрифт:
Троица выглядела бесподобно. Признаться, в тот момент я забыл обо всем, даже о Яне.
— Эх! — снова рявкнул Митрофаныч и выдал финальную дробь, такую забористую, что я испугался за гитару.
Инструмент выдержал. Митрофаныч покосил на Звездочку мокрым глазом и спросил:
22
Слова М. Исаковского.
— Ты откель наши песни знаешь?
Звезда неопределенно взмахнула рукой: мол, я и не так умею.
— Она еще «Калинку-малинку» может, — поделился я знанием репертуара.
— Сережа! — заулыбалась Звезда.
— Мы здесь выпить, — поведал Штаммбергер. — Немношко.
Митрофаныч обошелся без слов, только кивнул, подзывая к столу.
Я подсел к веселой троице, оценивая масштаб посиделок. «Немношко», по мнению Вольфганга, в пересчете на человеческий объем укладывалось, должно быть, литра в два с половиной. Во всяком случае, в огроменной, казавшейся почти бездонной, бутыли осталось сильно меньше половины.
— Хорошо посидели.
— Хорошо сидим, — запинаясь, уточнил Митрофаныч.
Способности хозяина в области русского языка основательно приблизились к способностям иностранцев. Митрофаныч глотал буквы и слоги, дикция его прихрамывала на обе ноги.
— Чем контактики протирать будете? — поддел я.
— У меня еще есть, — отмахнулся хозяин. — Выпьешь?
Я кивнул. Отчего не выпить в хорошей компании, которая хороша настолько, что разговоры на раздражающие меня темы заводить уже не станет. Просто не сможет.
Бутыль тряслась в нетвердой руке хозяина. Самогон расплескивался по столу мутными лужицами.
— А Вольфганг мне все объяснил, — доверительно поделился Митрофаныч. — Пока тебя не было. Правда.
— И ты все понял, — кивнул я, чувствуя, что даже если возьму разгон с места в карьер, то вряд ли догоню нажравшуюся троицу.
— Зря смеешься, Серега. Ты вот смеешься, а я теперь знаешь кто?
— Пьяный мужик, — попробовал угадать я, не особенно надеясь на попадание в нетрезвую логику.
Собственно, я в нее и не попал.
— Не-е-е, — протянул хозяин. — Я теперь Хранитель Знания!
Он сделал страшные глаза и приложился к стакану. Я последовал его примеру. Самогон обжег пищевод, тепло угнездился в желудке, оставив во рту ненапрягающее послевкусие.
Митрофаныч протянул четвертинку луковицы.
— Заешь, — назидательно изрек он. — Надо закусывать! Я теперь все знаю, Серега. И про анабиоз, и про коллайдер, и про червоточины. Серьезно. Угу. И Звезда тоже.
— И я, — кивнула моя тайская спутница.
— Йа-йа, — подтвердил немец. Сухо закашлялся.
— Только она не поняла ничего, — авторитетно пояснил Митрофаныч.
— А ты понял?
Хозяин кивнул.
— И что тебе в том знании?
— В знании — сила!
— Йа-йа, — снова поддакнул Штаммбергер.
— Ну, обменяй его на сигареты и кефир, — предложил я.
— Сигарет поблизости нет ни у кого. А кефир я не пью… Кстати!
Рука хозяина потянулась за бутылью, снова щедро расплескала самогон по стаканам и столу. Выпили.
Тихо потрескивали дрова в печи. Гудел ветер. За окном пошел снег. Он валил мохнатыми крупными хлопьями, засыпал дом и двор, и поселок с тремя названиями.
Снаружи было холодно, а внутри царил скромный уют. Здесь было защищено и тепло. И мир, кажется, сузился до этого крохотного уголка, где пахло луком и самогоном. Приятная недолговечная иллюзия.
Я закрыл глаза.
— А я тебе хату присмотрел, Серега, — задушевно поведал Митрофаныч. — Хозяева анабиоз не пережили, так что она ничейная. Ладная хата. Стены крепкие. Крышу поправим, я помогу. Конечно, внутри похозяйничать придется, но это ерунда.
— Найн, — встрепенулся немец. — Уходить. Москау. Я есть провожател.
Я открыл глаза и вернулся в реальность. Звездочка дремала, уткнувшись лицом в стол. Немец и Митрофаныч смотрели на меня с пьяной выразительностью и молча требовали ответа.
Хозяин не выдержал тишины первым.
— Значит, уходишь, — вздохнул он тяжело. — А говорил, останешься.
Он ждал от меня ответа. Ответа не было.
— Я подумаю, — отвел я взгляд.
— Ништ подумать, — помотал седой головой немец и снова заперхал.
Кашель был нехорошим.
— Найн, — повторил он сипло, когда приступ закончился. — Очен маленький время. Я не мочь ждать долго. Скоро умират.
Они снова смотрели на меня с двух сторон и ждали решения. Один вернулся с того света, чтобы выполнить обещание и проводить меня в Москву, второй принял меня как родного и заботился о моем будущем в поселке покоя.
— Вольфганг, вы все равно сейчас не сможете никуда уйти.
— Потчему? Я смочь.
Старик поднялся из-за стола, сделал шаг в сторону, но его так повело, что он едва удержал равновесие и спешно вернулся обратно.
— Не смочь, — расстроено констатировал немец.
— Я подумаю, — повторил я. — Утром дам ответ. А сейчас не хочу об этом думать. Наливай, Кирилл Митрофаныч.
Снег шел всю ночь. Мы пили до утра. Немец отпал раньше. Мы с Митрофанычем сидели и квасили до тех пор, пока за окном не забрезжил рассвет. Только тогда расползлись: я на лежак, хозяин на полати.
А снег продолжал валить, будто решил отыграть свое. Тихо, мягко. Под такой снег, как под затяжной дождь, хорошо спится.