Чтение онлайн

Но наяву Матвей не хотел и не ждал прошения.

А может быть, сон пророчил иное, совсем иное?

"И только и свету, что в звездной колючей неправде", прошептал он строчку и вернулся в дом.

...Заливисто, весело лаял Карат, и Матвей увидел у крыльца Ядвигу Витольдовну.

– Добро пожаловать! Неужели опять телевизор?

– Нет, нет, не беспокойтесь, уважаемый Матвей, - ответила старуха, осторожно поднимаясь по ступенькам.
– Телевизор работает прекрасно. И вот я решила поблагодарить вас за труд. Я принесла вам свой пирог. О, это особый пирог, со сливками и орехами, его научила меня делать моя мама, почти семьдесят лет тому назад, в Варшаве.

– Стоило ли беспокоиться, Ядвига Витольдовна, - засмущался Матвей.

– О, чрезвычайно стоило и непременно! С одной стороны, - говорила она, ставя пирог на стол, - вы очень заслужили награду. А с другой - я вдруг подумала, что скоро умру и вкус маминого пирога никто на свете не будет помнить. А вы человек молодой, вы проживете долго и через много лет скажете кому-нибудь: "Одна старая полька как-то угощала меня пирогом, который ее научили делать лет сто тому назад в Варшаве! Вот это был пирог так пирог!" И значит, маленький кусочек маминой жизни перейдет в двадцать первый век. Двадцать первый - подумать страшно! Ну скажете?
– спросила она, глядя, как Матвей пробует пирог.

– Непременно скажу!
– ответил он с набитым ртом.

– Тогда я довольна, - улыбнулась Ядвига и отщипнула от пирога.
– Да, хорошо, - оценила она.
– Знаете, у настоящих хозяек считается моветоном хвалить свои кушанья. Надо всегда говорить, что вышло плохо и тебе просто стыдно ставить это на стол, но ничего другого, к сожалению, нет. Я тоже так когда-то говорила. Но сейчас я скажу честно - пирог удался. Потом я как-нибудь еще раз сделаю, чтоб вы получше запомнили и все рассказали там... Ах, уважаемый Матвей, все так быстро проходит! Я это часто слышала в юности от стариков, но, конечно, не верила им, ведь у меня были такие длинные дни! Утром я занималась с учителями французским языком и танцами, потом непременно в открытой коляске каталась по Аллеям Уяздовским, у парка Лазенки, потом были свидания в парке, потом обед у отца, и там всегда много интересных людей, потом - опять свидания, театры, балы, милые уютные суаре - так много всего! А потом действительно - все так быстро прошло; и юность, и зрелость, и семья, теперь вот старость проходит... Вы еще не замечаете?

– Нет, пожалуй. Сейчас моя жизнь тянется, как тянучка, длинная, скучная, тягомотная, вся одинаковая...

– О, это ненадолго! Это маленькая пауза в жизни, люфт-пауза. А потом снова дни понесутся, не успеете оглянуться - двадцать первый век... Да, кстати, уважаемый Матвей, у меня к вам маленькая просьба, очень легкая...

– Бога ради! Для вас, Ядвига Витольдовна, я все, что могу, хоть трудное, хоть легкое...

– Очень легкое, - с улыбкой продолжила старуха.
– Покажите мне вашу Машину.

– Машину?
– удивился Матвей.

– Да, мне интересно. Уважьте любопытную старую женщину.

– Я, собственно... пожалуйста...
– Он опешил и не сумел сразу отказать.
– Только она на чердаке, туда лестница крутая, вам не трудно будет подняться?

– Почему же? Я еще вполне бодрая женщина, я хожу осторожно, с палкой, не падаю, - с толикой гордости ответила Ядвига.

– Идемте, - покорился Матвей.

– ...Так вот она какая, - старуха осторожно потрогала панель Машины.
– Довольно простая, как телевизор... Я думала, она намного больше...

– Увы, - развел руками Матвей.

– Вот что - я хочу попробовать! Сюда садиться?
– Старуха решительно указала на кресло.

– Нет, нет, нельзя!
– всполошился Матвей и загородил кресло руками.

– Отчего же, уважаемый Матвей? Мне-то что угрожает? Неужели вы думаете, что я расстроюсь, если увижу это черное пятно? Я давно готова умереть, совсем не боюсь смерти и знаю, что могу умереть сегодня, завтра. Я совсем спокойно этого жду. Но вдруг я проживу еще семнадцать лет? Мне будет девяносто четыре - ведь так бывает. Тогда я буду жить немного по-другому: отремонтирую дом, буду больше следить за собой, чтоб совсем не развалиться к тому времени, обязательно куплю собаку, я ведь люблю собак, но уже три года без собаки, потому что они, бедные, так привязываются к хозяевам, а потом совсем не могут без них жить... Ну дайте, дайте, Ядвига нетерпеливо отвела руки Матвея от кресла и села.

"А ведь правда, - подумал Матвей.
– Ей-то действительно ничего не грозит. Наверняка пятно будет. Но и тут ничего страшного: может быть, и десять лет проживет, а то и шестнадцать..."

Он приладил клеммы к рукам и голове старухи и включил Машину. Стал считать код.

– Ядвига Витольдовна, тут уж честно скажите - вам семьдесят семь лет? Это нужно для вашего кода, иначе ничего не выйдет.

– Это абсолютная истина. Мне семьдесят семь лет и три месяца.

Он нажал "пуск", раздалось гудение, и на экране стали медленно проступать черты лица старухи.

– Предупреждаю, клеммы будут греться, этого не пугайтесь, даже жечь немного будет...

– Я весьма терпелива, - гордо сказала Ядвига и вдруг воскликнула с детским восторгом: - О, смотрите, это же я! Честное слово, я!

– Да, это вы, - горько сказал Матвей, вспомнив ту же радость Милы.

– А почему нечетко видно?
– требовательно сбросила старуха.

– Ну это же не кино, - усмехнулся Матвей.

– Жаль, - вздохнула она.

Машина гудела, изображение подрагивало, но не менялось.

– Ну а дальше?
– попросила Ядвига Витольдовна.

– Кто ее знает, может, и вовсе ничего не выйдет, как у меня...

И только он сказал это, лицо на экране свернулось, смялось, будто в комок, потом комок уменьшился до точки и пропал, Экран затянуло, как туманом, ровным серым цветом. Потом на сорим замаячили неясные тени... "Ну, вот и пятно собирается, - подумал Матвей.
– Работает, гадина".

Внезапно туман исчез, будто занавес убрали, и на экране появились три лица. У Матвея по коже, от висков к ногам, волнами, одна за другой, побежали мурашки.

Необыкновенной красоты молодая женщина с тонким гордым, даже немного надменным лицом и веселыми глазами смотрела с экрана. Она слегка улыбалась, ветер развевал ее пышные светлые волосы, на них держалась маленькая шляпка с лентами, падавшими на белое платье. Женщина сидела на каком-то диванчике, и с обеих сторон к ней прижимались дети - темноволосая девочка лет восьми, с робкой улыбкой на умном личике и белокурый мальчик лет пяти, в белом костюмчике. Он поднял лицо на женщину и смотрел с обожанием, держа ее за руки.