Чтение онлайн

Но в этом-то и заключена суть дела, вдруг понял халиф. Он заворочался на своем ковре, и треньканье цитры моментально смолкло. Халиф уселся поудобнее, и музыка очень осторожно зазвучала снова.

Главным в исламе было shahada, исповедание веры. Тот, кто однажды при свидетелях принял его, бесповоротно на веки вечные становился мусульманином. Всего-то и требовалось, что произнести слова: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк Его». «La illaha il Allah, Muhammad rasul Allah», — пробормотал про себя халиф примерно в стотысячный раз. Эти слова предписаны самим Пророком. Их нельзя взять назад.

И все же Пророку, да славится имя его, подумал халиф, никогда не приходилось иметь дело с христианами, стремящимися к мученической смерти! Иначе он усложнил бы обряд! Халиф одернул себя. Вот почему ему так тревожно. Он чуть было не начал критиковать Пророка и подумывать об изменении ислама. В глубине души он становился неверующим.

Халиф поднял палец, изобразив, будто развертывает свиток. Не прошло и минуты, как перед ним молча застыл его katib, хранитель библиотеки. Халиф кивнул на подушечку, предлагая Ицхаку садиться, и изогнул палец, чтобы принесли шербет и финики.

— Расскажи мне, — произнес он после паузы, — расскажи мне о мутазилитах.

Ицхак, похолодев, осторожно разглядывал своего хозяина и повелителя. Какими подозрениями вызван этот вопрос? Что нужно халифу — новые сведения или подтверждение собственных мыслей? Похоже, что новые сведения. Но не следует скупиться на проклятья еретикам.

— Мутазилиты, — начал библиотекарь, — были вскормлены недостойными приверженцами Абдуллы, врага вашего дома. Хотя к нынешнему времени даже в Багдаде, обители нечистых, они попали в немилость и разогнаны.

Слегка сузившийся взгляд халифа подсказал Ицхаку, что пора поскорей переходить к сути.

— Основа их ереси такова, — продолжал он. — Вера должна, как учили греки, подчиняться рассудку. Причина же недовольства ими заключается в том, что они доказывают, будто Коран не вечен и может быть пересмотрен. Они заявляют, что вечен один лишь Аллах. А Коран, следовательно, — нет.

Ицхак запнулся, сомневаясь, нужно ли проявлять настойчивость. Как и многие ученые Кордовы, он всей душой сочувствовал тем, кто проповедовал свободу в поисках знаний, отвергал цепи hadith, традиции. Они научились скрывать свои симпатии. Однако Ицхак может рискнуть и рассказать о дилемме, как ее назвали бы греческие falasifah, мудрецы.

— Халиф видит, что мутазилиты ставят нас перед трудным выбором, дилеммой, — продолжал он. — Ведь если мы согласимся с ними, мы признаем, что можно изменить законы shari'а, пути очищения. Но где же тогда проходит путь очищения? А если мы с ними не согласимся, мы должны считать, что Коран появился раньше самого Пророка. Признав это, мы отнимаем у Пророка честь создания Корана.

— А что думаешь ты сам, Ицхак? Говори откровенно. Если мне не понравятся твои слова, я сделаю вид, что их не услышал, и больше не буду спрашивать.

Библиотекарь тяжко вздохнул, вспомнив, как знаменитый визирь халифа Гаруна аль-Рашида, выходя из дворцовых покоев, всякий раз хватался за свою голову — цела ли она?

— Я думаю, что в учении мутазилитов есть свои крупицы истины. Пророк был человеком, он жил и умер как человек. Часть из того, что он сказал, была от человека, а часть от Бога. Вполне допустимо, что часть, подсказанную его человеческим умом, можно изменять, как и любое человеческое творение.

— Но мы не знаем, где какая часть, — подвел итог халиф. — Вот и посеяны семена сомнений.

Ицхак опустил глаза, услышав в голосе халифа железные нотки определенности, которые так часто предвещали смертный приговор. Увы, он снова перешел границы допустимого.

Снаружи в тихий дворик донесся топот ног, прорвавшийся сквозь тонкие тенета наигрываемой рабыней мелодии. Халиф поднял взгляд, зная, что никто не осмелился бы потревожить его с вестью, которую халиф уже слышал. Появившийся у колоннады гонец вошел во дворик, тяжело дыша, чтобы подчеркнуть свое усердие и быстроту, с которой он нес весть хозяину. Он низко поклонился.

— Вернулись те, кто был послан в страну majus, — объявил он. — И не одни! С ними король majus и эскадра странных кораблей.

— Где они?

— Они вошли в устье Гвадалквивира, и часть их кораблей, самые маленькие, поднимаются вверх по течению на веслах. Они плывут быстро, почти так же быстро, как скачут наши лошади. Чужеземцы будут в Кордове через два дня утром.

Халиф кивнул, щелкнул пальцами, чтобы визирь вознаградил вестника, и стал отдавать распоряжения о размещении гостей.

— Король, — сказал он под конец. — Король варваров.

Это не так уж важно, но давайте постараемся поразить его воображение. Узнайте, что он любит: девочек, мальчиков, лошадей, золото, механические игрушки. Всегда найдется что-то, на что купятся эти северные дети.

— Мне нужна показная пышность, — сказал Шеф своим советникам. Он в неудобной позе примостился прямо на днище одной из пяти ладей Бранда. У семи его двухмачтовых кораблей, к изумлению арабов, оказалась слишком большая осадка, чтобы идти вверх по реке, и их пришлось оставить в устье вместе с моряками и воинами. Путешествие продолжили только пять ладей и столько людей, сколько удалось на них разместить: общим счетом неполных две сотни. Шеф составил сборные команды. На каждом судне оставалось по двадцать человек норманнов из его постоянной команды. Остальную часть команды перевели на катапультоносцы, а на их место взяли соответствующее количество английских арбалетчиков. Англичане, когда подходила их очередь, тоже брались за весла, что вызвало немало хохота. Однако и викинги, и арбалетчики прекрасно понимали, что они дополняют друг друга, и от этого боевая мощь объединенного отряда возрастает.

— И как же нам это устроить? — спросил Бранд. Он, как и все остальные, был в глубине души поражен бьющим в глаза богатством и процветанием страны, а еще больше — многочисленностью ее населения. Судя по тому, что им рассказывали, в одном только городе Кордове людей жило больше, чем во всей Норвегии. На протяжении путешествия вверх по реке можно было видеть крыши дворцов, вращающиеся водяные колеса, деревни и города, заполнившие весь простор насколько хватало глаз. — Мы можем приодеться, но, чтобы пустить пыль в глаза этим ребятам, потребуется нечто большее, чем шелковые рубахи.