Шрифт:
1 глава
С самого детства я жил во сне как в другой жизни. Каждый сон посвящался моей второй личности. В очередной раз засыпая, я думал о том, что на этот раз покажет мне сон? Какой кровью я снова измажусь? Как я на этот раз согрешу? И если выдавалась возможность не спать – я старался не спать. Изо всех сил. Серьёзно.
Я боялся. Страх, похожий на дикого зверя, схватывал за горло. Во сне я перевоплощался в совсем другого человека, у которого иные цели и желания. Его восприятие мира было более мрачным, суровым. И чувства ощущались так, как будто сердце окаменело за множество лет.
Я опасался спать. Но я не мог избежать сковывающих снов.
Мне снова приходилось погружаться в самые потаённые места в своём подсознании, где так рьяно мысли издевались надо мной. Реальность сна захватывала и каждый раз обманывала. Иногда я даже забывал о том, что я сплю. В серости сгущающихся красок возникали мрачные картины и сюжет. Как и всё остальное в царстве Морфея, я тоже являлся настолько призрачным существом, что порой не замечал самого себя – в основном, обращал внимание только на происходящее вокруг. Я наблюдал за теми людьми, что разговаривали со мной. Когда им что-то нужно было от меня, они меня замечали. А в остальное время, без взаимодействий со мной, я становился невидимым духом.
Я не разговаривал с людьми. Не потому, что не переваривал их, а потому, что не мог. Во сне я был немой. Некогда в одном из сновидений у меня отрезали язык. Но когда и при каких обстоятельствах это произошло, мне неизвестно. Память превратила это событие в туманный и сокрытый клубок.
Когда я становился «им», я понимал многие вещи, которые когда-то происходили в «его» жизни и не ощущал ни стыда, ни сожаления, ни горечи от проделанных ужасный вещей.
«Он» – это я. Я понимал это чётко, но в реальной жизни не мог принять факта. Всеми фибрами своей души отторгал «личность» из сна.
В царстве Морфея меня называли тенью. Потому что умел скрываться и оставаться незамеченным, вне зависимости от того, я пребывал с кем-то наедине или утопал в толпе. При любых обстоятельствах я мог входить в такое состояние скрытности, что порой сам забывал о собственном существовании. Но кто и зачем меня этому научил?
Меня называли молнией. Я ловко появлялся в необходимых мне местах и тратил минимум времени. Любой мой приход оказывался неожиданностью. Никакой системы. Только хаотичное мышление и нелогичное выстраивание планов.
Меня опасались только те, кто знал меня в лицо и понимал, с чем связана моя деятельность. Но в неимоверном ужасе от меня содрогались те, кто не представлял, как я выглядел, но был уверен, что я существую.
Пожалуй, только «существованием» и можно назвать мою жизнь во сне. В реальности, просыпаясь, я подвергался самому настоящему кошмару при мысли о второй личности. Я отказывался понимать мотивы того, что я совершал. И старался забывать эти действия.
Правитель Тасмагонии, Аллен Уокер, практически руководил мной и моей жизнь. Моя жизнь зависела от него приказов. Он поручал мне задания – я их выполнял. В этом и состоял сам смысл жизни. Да и вообще смысл моего существования состоял только в том, что он давал мне очередной листок с именем человека, жизнь которого сразу же начинала зависеть только от меня.
И сегодня я вновь получаю приказ.
Только два имени. Я уже знаю, как они выглядят и чем живут. В голове точно прорисована карта маршрута, я выудил ото всюду информацию.
Два имени. Листок размером А5, я сминаю его уголки и наслаждаюсь звуком трескающейся бумаги. Чёрт. Самый настоящий экстаз. Вглядываюсь в изученный почерк, в безобразные линии, насколько безобразен и написавший. Я здесь, я в этих буквах – между ними или над. Расплёскиваюсь сознанием по шершавой поверхности, пальцами глажу бумагу, с восторгом сминаю её. Я слышу каждую деталь, что лопается, рвётся и попадаю в такое состояние трепета и чувственности, что на время забываю и о чём-то говорящем Аллене и о рядом проходящих людях.
Я знаю эти имена не понаслышке. Мало того, я знаком с ними лично. Но воспоминания стёрты и даже на уровне чувств во мне ничего не ёкает, не колет. Я знаю их! Но помнят ли они меня?
Незаметно пролетает тот путь, который я преодолеваю. Я ориентируюсь в пространстве так, словно с рождения слеп и уже интуитивно ощущаю всех присутствующих, все вещи, как они расположены, на расстоянии. Вибрацией по кончикам пальцев: я знаю, что будет дальше. Поэтому меня никогда не волнует, что в городе могут произойти волнения и вспышки революции. Бунтарские выходки, которые так или иначе случаются каждые 2 недели, как по сценарию. А инициаторы подобных бунтов, как следствие, всегда внезапно исчезают. Удивительно, правда?
Я предстаю перед ветхим домом, расположенном в селе Тогант, и пытаюсь вспомнить, видел ли я его когда-то, был ли я здесь? Подходя к загнившей калитке, я вспоминаю свои ощущения, но сознание не раскрывает мне правды. Я абсолютно уверен – если меня здесь никогда и не было, я знаком с людьми, которым этот кусок земли принадлежит.
Опускаю плечи, забираюсь головой в капюшон, стараюсь выглядеть жалким. Медленными шагами, будто боль в ноге сковывает пол тела, дохожу до старой изувеченной двери и робко стучу по ней кулаком.
Минутная суета. Передо мной – старый костлявый мужичок, на вид лет под 75. Щёки впали, точнее сказать, провалились. Глаза обесцветились, будто всю жизнь только и смотрели на бледное голубое небо.
– Чем обязан, молодой человек?
Голос врезается в ухо как ястреб, налетевший на добычу. Я искривляю лицо и прячу глаза, скрывая своё смятение.
– С вами что случилось? – выплывает резко из дверного проёма старая женщина, выглядевшая немного моложе и светлее, чем её супруг.
Я указываю на свои губы и скрещиваю руки в знак того, что я нем. Несколько секунд они вглядываются в меня и анализируют на предмет, можно ли мне доверять. А я всего лишь показываю, что мне бы только стакан воды – и всё.
– Ну что, не видишь, что человек измучился жаждой? Пропусти его, не злые же мы люди.
Недоверчиво мужчина раскрывает передо мной дверь:
– Проходи, раз нужна помощь. Меня звать, если что, Айзек, а супругу мою – Дженнис.
Я усаживаюсь за стол под рассуждения Айзека и уже оцениваю пространство, расположение вещей.
– Тебя-то как звать?
– Ты что, не видишь? Немой он! – сердится женщина и уже на плитку ставит сковороду и кастрюлю. Тут же включает заржавевший чайник и режет ловко хлеб, аромат которого заставляет меня вспомнить далёкие ощущения – но не ситуации.