Путь пантеры
Шрифт:
Волосы зашевелились змеями. Фелисидад подняла обе руки над головой. Те, кто стоял рядом и видел ее лицо – отшатнулись.
Кругами ходили руки, шли по неведомым орбитам. Из-под рук ускользала тьма. От Фелисидад стало распространяться сияние, будто бы вокруг нее стояли маленькие девочки, и у каждой в руке горела свечка, и они подсвечивали фигуру Фелисидад снизу. Оранжевые во мраке прямоугольники ладоней падали гадальными картами. Ускользало, уплывало время, и его становилось все меньше для того, чтобы вернуть, оживить.
– Дыши, – сквозь зубы вышептала Фелисидад, – черная пантера приказывает тебе…
«Нет! Не приказать. Любить!»
Она упала на лежащего на земле, словно бы спящего Рома. Навалилась всей тяжестью. Тяжести не было. У нее украли вес, плоть. Теперь она состояла из воздуха, из легкого ветра, из ускользающего колыханья плачущей, потерянной навек красоты.
«Так я буду плакать старухой. На его могиле. Я всегда буду приходить к ней. Ложиться на землю, на мраморную плиту, и плакать, и никогда – смеяться и танцевать. Господь Христос! Дева Мария! Господь Улитка! Змей Кетцалькоатль! Оживите мне милого моего!»
Лечь сверху, вот так. Никого и ничего не стесняться. Расстегнуть ему рубаху. Целовать его закинутую шею, его щеки, его кадык, его ключицы. Губами найти его сердце. Вот оно. Здесь. Целовать его прямо в сердце. Пусть губы прожгут кожу и кости.
Люди, стоявшие рядом, видели, как черненькая девочка обняла потерявшего сознание парня руками и ногами, как зверек, распахнула на нем рубашку и, как безумная, покрывала поцелуями его грудь.
Тот, кто дрался с ним, стоял тут же, растопырив руки, приоткрыв рот, в изумлении, жалости и печали глядя на бедную девчонку, что жилилась изо всех сил, тормошила кавалера, клевала его быстрыми губками, как павлиниха – хлебную корку.
Под губами стукнуло. Раз, другой.
– Я, черная пантера… из моего языка в тебя течет моя кровь… солнечная кровь…
Стук, еще стук.
И взрыв!
И полились ускользающие, мгновенно высыхающие слезы. Щеки обжигали его плечи, под ладонями тлела рубаха. Убегала прочь красота, ускользала, а взамен приходила усталость, и одиноко, далеко ото всех, за россыпью белых в ночи каменных могил, плакало тихое прощенье, уткнув лицо в руки и сгорбившись в нищих, старых тряпках, не в атласных нарядах. Череп! Скелет! И я, Фелисидад, – тоже череп и скелет! Но пока я жива – живо и любит сердце мое!
Сердце Рома стучало бешено и буйно. Сердце Рома танцевало безумную сальсу. У сердца выросли руки и ноги, они топали, стучали и махали, заплетались и расплетались и застывали, как под землей перевитые корни.
Фелисидад лежала на нем. Он – под ней.
Кладбище впервые видело такую любовь.
И кладбище выдохнуло: «Bien, ребята, я тоже люблю вас».
– «Скорая помощь»! «Скорая помощь»! – кричали, приплясывая, мальчишки, крутя в воздухе сыплющие холодные искры бенгальские огни.
От белой, с красным крестом, машины, вставшей поодаль, за деревьями, уже бежали к Фелисидад и Рому врачи с черными квадратными чемоданчиками, санитары с носилками, с железяками и стекляшками в вытянутых руках.
– Скорей! Скорей! А то они сейчас умрут! – вопили мальчишки и вертели бенгальскими огнями.
Когда врачи добежали до них, Фелисидад ничего не видела, не слышала. Лежала на Роме и обнимала его. Врачи отрывали ее от него, оттаскивали, задирали ей рукав, игла входила под кожу бережно и нежно, и текло, ускользало сумасшедшее сладкое лекарство, несущее покой, дарящее радость, – а бенгальские огни сгорели, и мальчишки зажгли новые.
Ром открыл глаза. Сердце стучало в нем так громко, что он оглох на миг.
Ему казалось, из груди вот-вот ударит вверх красный фонтан, под напором крови разорвется тонкая, жалкая кожа.
– Опоздали! Опоздали! Ожил! – кричали мальчишки и кувыркались в цветах, среди могил.
Мальчик в красных шортах, с черной челкой, подошел и положил Рому на грудь недоеденную шоколадную калаку.
– Вкусная, – сказал мальчик и подмигнул Рому. – Ты извини, я немного отъел.
На груди Рома лежала половина шоколадного скелета. Череп, грудь и руки. Ноги уже съедены. Темный шоколад таял от тепла тела, пачкал рубаху.
– Gracias.
Ром в ответ подмигнул ему.
Фелисидад, без чувств, усадили на могильную плиту, подносили к носу ватку с нашатырем.
Ром сам сел на земле. Изумленно следил, как угрюмый доктор в зеленом балахоне делает ему укол. Шоколадный скелетик свалился в траву.
– В амбулаторию! Живо!
Врач махнул рукой. Санитары подскочили с носилками.
«И понесут, как во гробе».
Ром встал, на удивленье легко.
– Я никуда не поеду! Спасибо!
– Что вы! Вы с ума сошли! Ложитесь на носилки!
– Я не лягу. Я здоров!
– В машину! В госпиталь! Там вам сделают кардиограмму. И тогда посмотрим, чего вы стоите с вашей храбростью!
Рому почудилось: был бы в руке доктора нож – отрезал бы Рому голову.
– Нет, честно, со мной все хорошо.
Он поискал глазами Фелисидад. Увидел. В мраморном гнезде – лохматая гневная птица. Смуглый клюв, пламенные глаза. Вот птица превратилась в ловкого ягуара и прыгнула навстречу ему.
– Ромито! Жив!
Обернулась к врачам. Зубы блестели. Волосы вокруг головы черной короной вставали.
– Никуда не поедем!
Обняла крепко. Он ее обнял.
Мальчишки плясали и пели:
– Опоздали! Опоздали!
И люди вокруг рукоплескали парню и девчонке, что отлично разыграли погребальный спектакль, притворились мертвыми, а потом обнимались и миловались тут, не хуже, чем в спальне. Вот пройдохи! Вот смельчаки!
И кидали люди на мрамор, на землю сырую, к ногам бойкой мучачи и бледного русоволосого парня деньги, в награду им, дерзким любовникам: монеты и купюры, и летели песо, опадали осенними листьями, и ускользала красота кладбищенской огнеглазой ночи, и утекало черным вином время, отпущенное людям на земле.