Чтение онлайн

Эта вымышленная история зачатия дала пищу злым языкам, и среди евреев во множестве нашлись те, кто из неприязни называл Иешуа мамзером [16] и приписывал отцовство римскому легионеру. Говорить такое было несправедливо, слушать – обидно, хотя – Иегуда невольно усмехнулся и едва не вскрикнул от боли (растрескавшиеся губы обожгло словно огнем) – сам Иешуа над этим бы как раз посмеялся. Он привык, что люди говорили о нем разное, и далеко не все – хорошее. И не было ему до этого никакого дела…

Одно из бревен, стягивающих стену поперек, прогорело окончательно и лопнуло, выбросив в стороны снопы искр и пепла. На женщине, что подошла слишком близко, вспыхнула одежда, и она с криком упала на землю, стараясь потушить огонь. К ней на помощь бросились несколько мужчин с водой и сбили пламя так быстро, что несчастная не успела серьезно обгореть, только лишилась части волос на голове да бровей с ресницами.

Иегуда видел, как Бен Яир, кружа вокруг пожарища, силится предугадать, сколько еще выдержат поперечные стяжки, но в рыжих вихрях, бушующих перед ним, лишь мерцали малиновым раскаленные бревна – любое из них могло превратиться в труху за несколько секунд. Воздух был пропитан невероятным жаром, плотно, как губка водой, может быть, поэтому никто и не почувствовал, как с севера внезапно задул ветер.

Сначала он дул легко – так дышит ночной бриз в летние месяцы, но с каждой секундой напор его рос: казалось, сам греческий Борей раздувает свои щеки где-то неподалеку. Едва начавшись, ветер окреп, осмелел, и за две сотни ударов сердца превратился в тот, что надувает паруса тяжелых галер и превращает их в птиц, летящих над морской волной.

Но не было на вершине Мецады галер, а сама могучая крепость, к несчастью, не могла поднять паруса и взлететь на гребень волны, оставив захватчиков далеко позади. Но ветер, пришедший с севера, хоть и не смог отнести гору прочь, едва не отсрочил гибель осажденных зелотов. Легко, словно играючи, он подхватил гудящее ненасытное пламя, взметнул его, закрутил и швырнул раскаленные языки вниз, на замершие во временном бездействии осадные машины!

Крик радости, только что звучавший в рядах легионеров, сменился криком ужаса. В первый момент казалось, что сама Мецада тянет к стоящим на Левке [17] башням огненные щупальца! В один момент клубящийся вихрь преодолел немалое расстояние, коснулся окованных железом бревен осадных орудий и с жадностью принялся облизывать и металл, и дерево. Могучий ток воздуха сделал пламя особенно злым, у солдат, прятавшихся за башней, вспыхнули волосы, несколько человек, не выдержав, бросились прочь и по ним тотчас же начали стрелять со стен – стрелять неточно, бесполезно, не для того, чтобы поразить врага, а от отчаянья и бессильной злости.

В какой-то момент можно было подумать, что лишенные поддержки человеческих рук осадные машины покатятся вниз, но клинья, забитые под катки, держали прочно. Оставалась надежда, что сухое дерево, из которого были сооружены орудия, вспыхнет, башни охватит пожар, и десятки воинов, запертых в них, сожрет свирепое Баалово пламя, но и ей не суждено было сбыться.

Но как же была близка нечаянная, шальная победа!

Почуяв ее глас, сотни защитников крепости, еще мгновение назад и не помышлявшие о спасении, метнулись к стенам, чтобы увидеть, как запылают осадные машины. У легионеров не было достаточного запаса воды для борьбы с пожаром, начнись он сию минуту, и если бы дерево занялось…. Сотни глоток исторгли протяжный стон, сотни рук взлетели к небу в мольбе о покровительстве и помощи! И те, стоящие в осаде долгие месяцы, тоже взвыли, обращаясь за милостью к своим богам, и рев тысяч человеческих глоток, иссушенных, забитых пылью, воспаленных, разнесся над красно-желтыми скалами, над съежившейся от ветра поверхностью Асфальтового моря, подступавшего к самой Мецаде. Крик этот был страшен, заслышав его, сорвались вскачь антилопы, щипавшие жесткую клочковатую траву в ущелье, в двух лигах южнее от крепости, проснулся и защелкал крепким хвостом по бокам спавший в прохладной пещере леопард. Дымным столбом закружились над пустыней небольшие черные птицы с оранжевыми кромками на крыльях, и даже невозмутимые сытые стервятники-трупоеды сломали полет в иссушенном синем небе над горами.

Иегуда пригнул голову и вцепился в камни стены, ломая ногти. Ветер трепал остатки волос на его голове, раздувал грязный от пепла кетонет, глаза пылали ненавистью, которую старик уже давно не испытывал (сильные чувства – удел молодых!) и если бы взгляд мог разжигать пламя, сооружения римлян вспыхнули бы, словно вязанки хвороста.

– Яхве-э-э-э-э-эээээее! – заорал бен Яир, взлетая на стену в два прыжка. – Это рука Яхве-э-э-э-э-э-эээе карает их! Спасибо тебе, о, Всемогущий!

Он едва не пустился в пляс на шатких камнях гребня: черный, заросший по самые глаза кудрявой бородой, с кустистыми бровями, под которыми горели безумные темные глаза. Элезар был страшен настолько, что казался красивым. От него было трудно отвести глаза. Иегуда невольно смотрел на вождя с восхищением, хотя это восхищение граничило с ужасом – так притягивает взор необычное уродство. Бен Яир вдруг предстал перед ним таким, каким Иегуда его до сих пор не видел: настоящим разрушителем, не способным созидать даже в малом.

Элезар мог собрать армию, возглавить ее, повести за собой, победить, в конце концов! Но победа оказалась бы бесполезна – что стоит победа для того, кто живет войной? Разве может человек, профессия которого – создавать пепелища, построить стены нового дома? Тот, кто привык убивать, не станет растить пальму из финиковой косточки, он лучше зарежет того, кто уже сделал это, и срубит плодоносящие деревья, чтобы построить таран. Элезар так любил Бога, что стал одним из тех, кто разрушил его Дом, так соблюдал традицию, что не видел людей, стоящих за ней. Он никогда не сказал бы, как Иешуа – не человек для субботы, а суббота для человека, потому, что за страницами Книги не чувствовал живого. А ведь и Книга, и Храм были для людей, и именно о людях Книги заботился грозный…

– … Яхве-э-э-э-э-э-э-э-е! – проорал Бен Яир, задирая бороду к горячему небу, наполненному невесомым серым пеплом. Пепел кружил над Мецадой, словно мириады мух – такие же вихри танцевали над Ершалаимом, когда пожар пожирал его белые стены и тысячи тел, гниющих на древних улицах.

Пламя гудело, свистело в скалах, как в горне кузнеца.

Повинуясь неслышным из-за шума командам, римские отряды внизу задвигались – солдаты готовились откатить осадные башни вниз, убрав их прочь с Левка. Вот, оставив у подножия оружие и щиты, к башням двинулась первая полусотня. Вот за несколько мгновений построилась и освободила руки вторая. Осадные машины уже курились дымками, тем воинам, что оставались внутри, явно приходилось несладко – листы металла, которыми были окованы фасад и боковины, от пламени приобрели темный синюшный цвет с радужными разводами.

Победа, которая только что была невозможна, вдруг встала рядом с защитниками Мецады. Рука Бога управляла ветрами и огнем, превратив пламя в карающее оружие восставших. Вниз, не причиняя врагу вреда, летели камни.

Римляне уже готовились начать откатывать первую машину, когда Бог передумал…

Ветер стих, горящая стена втянула в обугленное нутро свои смертоносные щупальца, и в первый момент Иегуде показалось, что наступила полная тишина. Но и тишина, как и победа, оказалась иллюзией! Мир снова взорвался звуками, страшной какофонией войны – лаем команд, скрежетом осей, ударами молотов по клиньям и отчаянными криками осажденных.

Римляне назвали бы это Провиденьем, а иудеи – страшной катастрофой! Бог, только что выступавший на стороне осажденных, отвернулся от погибающей крепости. Штиль оказался недолог. Снова задуло, но на этот раз в другую сторону – на юг – и замершее в нерешительности пламя взвилось над стеной, словно прыгающий на добычу лев, чтобы обрушиться вовнутрь крепости. Его языки на пробу лизнули выбеленную солнцем почву, заставили людей шарахнуться прочь и искать спасения вдали от огня, и сразу же, без малейшей паузы, пожар вцепился клыками в тело Мецады.