Чтение онлайн

Надо было что-то делать: кому-то сообщать, кого-то звать, но Саул, который давно был готов к такому вот обороту событий, растерялся. Он стоял и смотрел на мертвое тело Флавия, на муху, ползущую по чернильнице, на россыпь каких-то желтых осенних цветов, названия которых он не знал, да на то, как легкий, словно дыхание девушки, ветерок играет с листьями.

Над цветами кружил крупный, с указательный палец, бражник, зависал над махровым великолепием лепестков, пытаясь продвинуть свой длинный хоботок в их сплетение, и снова взмывал в воздух. Саулу казалось, что он слышит гудение крыльев бабочки, но он знал, что это не так – бражник был бесшумен. И двигался медленно он только потому, что ему было некуда спешить. На самом деле бражник был быстр…

– Его надо перенести в дом, Саул, – сказал садовник и снова вздохнул так, будто сердце его переполнилось скорбью. – Негоже покойнику так лежать.

– Позови еще людей, Арсений, – отозвался секретарь чуть погодя.

Он думал, что садовник тут же уйдет, но тот не ушел – остался, словно ожидая еще каких-нибудь слов.

– Позови женщин. Пусть приготовят место в атрии, мы положим его там. Попроси Авиэля найти кого-нибудь, кто прочтет над ним каддиш [46] .

– Я понял, – произнес Арсений. – Предупредить, чтобы пока не болтали?

– Все равно… – бросил Саул через плечо. – Пусть говорят, было бы кому слушать…

Он сел на скамью радом с Иосифом и осторожно, обняв его за плечи, склонил вперед, чтобы тело легло грудью на стол. Он почему-то не мог без содрогания смотреть на тощую, беззащитную шею покойника и торчащую вверх бородку.

А ведь он не стар, подумал секретарь. Родился в год смерти Тиберия, многие из его ровесников все еще умудряются делать наследников. Что же обглодало его до смерти? Болезнь? Не похоже. Он не мучился болями, не исхудал. Но болезни бывают разные… Саул вспомнил синие круги под глазами Флавия, то, как задыхался тот, поднимаясь по лестницам. Что бы это ни было, теперь уже не имеет значения. Теперь имеют значение совершенно другие вещи. Например, завещание Флавия. Его посмертные финансовые распоряжения, его прижизненные долги. По какому обычаю его хранить? По еврейскому? По римскому? Наберется ли миньян [47] , чтобы проводить Иосифа?

Саул покачал головой в сомнении.

Вряд ли… Ведь пожизненный херем, который вынесли Флавию после его появления у стен Ершалаима, никто не отменил. Для собственного народа он чужой. Он – проклятый. Его никогда не упомнят в молитвах. Странно, человек, написавший «Иудейскую войну» и «Иудейские древности», человек, на деньги которого построен самый большой бейт кнесет [48] в Империи, будет похоронен за пределами еврейского кладбища – как нечистый, как предатель. А, значит, что согласно Писанию, его тело никогда не восстанет из небытия во время Страшного суда. Какая ирония…

Он бережно смахнул со щеки Иосифа заблудившегося муравья.

Были сотни тысяч, сделавших для нашего народа меньше тебя, но для всех они праведники. Воистину, любую праведную жизнь может уничтожить один неправильный поступок, а у тебя он был не один…

Саул аккуратно вытащил из-под ладони Флавия пергамент, на котором рука писателя успела вывести несколько строк. Текст заканчивались чернильным пятном, разбросавшим во все стороны тонкие щупальца. Написано на арамейском, как и все письма за последние годы.

«Дорогой сын…» – прочел Саул, и на мгновение прикрыл глаза.

Еще оно письмо в прошлое. В библиотеке от хранил целую стопку таких.

Первенец Иосифа – сын от финикийской рабыни, принявшей гиюр [49] , умер, не дожив до бар-мицвы. Сам Флавий никогда не говорил об этом, но люди рассказывали, что мальчик – Оад – утонул. Второй сын – Захария, рожденный от еврейки, именно к нему обращал писатель свои послания, трагически погиб в возрасте восемнадцати лет, во время александрийских погромов. История жутка и непонятная – что-то случилось с телом (его то ли растерзали, то ли обезглавили), и бывшая жена Флавия, не имея возможность похоронить ребенка согласно традиции, обвинила в том несчастье отца.

С тех пор Иосиф и писал письма своим детям, поручая секретарю отправлять их по назначению, в Александрию Египетскую. Десять лет. По одному письму в месяц. Сначала письма хранил Прокл. А последние три года он – Саул. Сколько бумаг скопилось в библиотеке! Черновики. Записи Флавия. Книги. И письма.

Их никто, кроме нас с Проклом, не читал, и вряд ли прочтет, – подумал секретарь. – Но мне интересно, где больше настоящего Флавия? В его книгах, обращенных к миру? Или в его письмах, обращенных к одиночеству?

Саул услышал голоса и звуки шагов. К беседке спешили садовник с управляющим и служанки. Звуки нарушали тишину осеннего сада, и Саул невольно поморщился.

Сейчас начнутся хлопоты, крики, неискренний плач и заученные причитания. В доме появятся какие-то чужие и малознакомые люди, кто-то будет топотать по коридорам, громко шептаться… Саул ненавидел все, что сопровождало уход, но ведь именно ему придется решать проблему с похоронами. Больше некому. Флавий никогда не говорил, как хочет быть похоронен. Его фамильной гробницы не существует много лет. И даже если кости будут приготовлены для оссуария [50] строго согласно еврейской традиции, то непонятно, где разместить останки спустя год? Евреи не примут его после смерти, так как не принимали при жизни. Хоронить согласно римской традиции? Какая ирония! О, как бы смеялся над этим Юст из Тверии [51] , непримиримый враг Флавия! Уж он бы несомненно счел обряд сожжения последним доказательством своей правоты!

Сложный же мне предстоит выбор! Надо будет взглянуть – ну, не мог же Иосиф не оставить распоряжений?

Да, я сдался сам. Да, я не исполнил договоренность и не перерезал себе горло! Да, я умолял своих соотечественников, своих единоверцев сдать Ершалаим, который нынче уничтожен и даже руины его распаханы и запретны! Мы рассеяны по миру, лишены Храма, гонимы… Мы не нашли компромисса с Римом, мы не искали его и между собой. Даже страшная опасность не смогла объединить наши силы, и причину поражения надо искать не в сокрушительной мощи врага, а в нашей разобщенности. Так велика ли моя вина во всех этих бедствиях? Не я ли пытался предотвратить некоторые из них? Неужели оставленное мной наследие не искупает моей мнимой вины перед народом, на благо которого я трудился, даже будучи проклятым? Неужели само чудо вашего с братом рождения не искупает моей несуществующей вины перед вами, дети мои?

Весною будет двадцать семь лет с той поры, как пала последняя твердыня восставших и вместе с этим печальным событием закончилась Иудейская война. Но для меня она не окончилась по сию пору. И для народа, который я до сих пор считаю своим. Я знаю, что, рано или поздно, пламя войны снова вспыхнет на этой земле и новый машиах поведет выживших в бой с римлянами – предсказание должно сбыться, пророки не могут ошибаться. Не слишком ли долго мы ждем спасения? Не слишком ли много потеряли, доверяя старым книгам?