Чтение онлайн

Она вздохнула. Промокнула губы белоснежной салфеткой и наклонилась, чтобы поцеловать меня.

– Все, что мне нужна – это новая молодость, и больше ничего, только вновь стать молодой и беззаботной.

Когда Джон поднял глаза от книги, в комнате сгустилась тьма и стало еще холоднее. Оторваться от чтения его заставило не что иное, как темнота: он больше не различал строчек. Он словно проснулся и увидел, что окна побелели под натиском бури: теперь, несомненно, на улице шел снег. На столе сбоку от него виднелась жестянка с супом и с застывшей на дне банки в желеобразном месиве ложкой. Выдохнув, он увидел, что пар от его дыхания сконденсировался в облачко, осевшее на кончике носа. Он попытался расшевелить себя: «Это же катастрофа, трубы замерзнут, и только взгляни на огонь, ничего не осталось, кроме золы и углей». Он нетерпеливо пошевелил то, что еще тлело в камине, подбросил в камин охапку лучинок для растопки и два массивных дубовых полена. Без пятнадцати пять – он прочитал уже с сотню страниц, а снег все идет и идет, и скрывает под собой скользкую ледяную поверхность. Где же Барб? Не попала ли она в занос? Не осталась ли в магазине, где нет ни света, ни тепла? Погибла? Искалечена?. Лежит на койке в городской больнице?

Его беспокойство росло и разгоралось, как разгорается легко воспламеняющееся горючее с высоким содержанием октана, и дошло до того, что он поднес к уху телефонную трубку, и только тогда понял, что телефон молчит. В трубке не было непрерывного гудка, вообще не слышалось ни звука царило полное молчание. Он вновь приблизился к окну. Небо было темным, в пятнах и крапинах – казалось, что это оно само осыпается на землю. Он с трудом мог рассмотреть дальний конец ведущей к дому подъездной дороги, а неосвещенные дома вдоль улицы и вовсе были не различимы. Затем он подумал о своей машине, о любовно отремонтированном спортивном автомобиле MGA, одна покраска которого в зеленый цвет, используемый на гонках в Великобритании, обошлась ему в полторы тысячи долларов. Но рисковать на скользких улицах, а они должны были стать такими за это время, он бы не решился. Зимой он вообще с трудом справлялся со своей машиной – ровно настолько, чтобы удержать автомобиль на шоссе, и, конечно, в такую ночь далеко не уехать, даже в случае крайней необходимости. Он не мог позвонить в службу спасения и сообщить об отсутствии Барб. Буря. Телефон не работает. Она не может получить известий О нем, а он – о ней. Он не может вызвать полицию, не может позвонить ее сестре или в ресторан в торговом комплексе, или даже в этот магазин, «Всякая всячина», который оставлял заметный след в ежемесячном счете кредитной карты. Он был бессилен. И, как от первопроходцев в прежние времена, от него требовалось лишь задраить все отверстия, двери и окна, и переждать непогоду.

А можно ли было переждать ее лучше, чем растянувшись на диване перед камином, вооружившись фонарем и книгой? Он подкинул полено в огонь, накрыл ноги стеганым одеялом и вновь Погрузился в чтение.

– Соня, – воскликнул я в гневе, – ты ведешь себя, как ребенок!

Она танцевала на городской площади, бесстыдно вскидывая юные стройные ноги, смеясь в изумленные лица лавочников и неприлично громко прищелкивая языком и выводя трели оттопыренной губой. Свидетелем этой маленькой сцены стал даже дон Педро, молодеющий комендант нашего прекрасного города, прогуливавшийся в этот момент со своей стареющей невестой лет двадцати.

– Я ребенок, – выкрикивала Соня, завершая каждую фразу пронзительным и своенравным взрывом хохота, смеха школьницы, который заставлял трястись все аквариумы и Цветочные горшки на площади. – А ты старый скряга.

И напевая это, она бежала дальше по переулкам и прямо к дому, где моя мать дважды была ребенком:

– Дон Фаусто – скряга, дон Фаусто – скряга!

Да, это была моя ошибка, по крайней мере, отчасти, ибо я отказался купить ей побрякушку в ювелирной лавке, но все-таки представьте мой ужас, не говоря уже о гневе, Я бил себя по губам и проклинал себя. Я должен был лучше понимать это, заключая брак с женщиной, которая молодела с каждым годом, тогда как я еще только старел. Но меня всегда влекла зрелость, и когда я был молодым, только вошедшим в возраст мужчиной тридцати лет, я находил ее пятидесятилетние морщины и складки столь же привлекательными, как и ее мягкий юмор и голос, исполненный властности и опытности. Затем ей исполнилось сорок пять, мне же было тридцать пять, и мы стали ближе друг другу, чем когда-либо, пока мы не отпраздновали наш сороковой день рождения вместе, и я подумал было, что оказался в раю.

Но теперь, теперь она носится по улицам как маленькая шалунья, ей пятнадцать лет, и вам бы и в голову не пришло, что когда-то ей уже было пятнадцать, мелькает край ее нижней юбки, ноги бешено отплясывают что-то неистовое, а в волосах виднеется шоколад – шоколад, который ona ест днем и ночью, не заботясь о прыщах, рассыпавшихся алыми созвездиями по всему ее лицу и очаровательному крохотному подбородку. А вот она, прямо передо мной, на бегу опускает руки во все банки с живой рыбой, которые выставил на продажу бедняга Леандро Mona, и еще того хуже, рушит пирамиду из плодов манго, любовно выстроенную Бенедиктом Морено.

И о чем же я думаю, запыхавшись и ощущая, что мои легкие отяжелели, как если бы они были сделаны из кожи? «Когда мы вернемся домой – вот о чем я думаю, – только мы вернемся домой, я ее отшлепаю».

На крыльце послышался громкий стук – грозный, тяжелый и звучный, и он разнесся по пустому дому подобно поступи рока. Джон испуганно сел. Ощущение было такое, будто кто-то прибивал что-то к доскам или кого-то убивали. Но затем звук пришел снова, сначала один удар, затем целая серия, словно школьники со всей округи собрались, чтобы устроить у парадного крыльца бега в мешках. Он бросил взгляд на часы, стоящие на каминной полке, уже без двадцати девять – куда только ушло время – отложил книгу в сторону и поднялся с дивана, чтобы выяснить, в чем дело.

Приблизившись к парадному входу, он услышал, что стук стал более громким и более настойчивым, как если бы кто-то стряхивал снег с ботинок – да, конечно, звук именно такой. Это Барб, машина застряла где-то в пробке и ей пришлось всю дорогу идти пешком; он мог уже вообразить себе эту картину: она раздражена, конечно, но не слишком, на нее подействовала магия и романтика бури, и она согреется у огня, выпьет с ним бренди, и они съедят что-нибудь, что можно разогреть на открытом огне, что-нибудь вроде хот-дога, а затем, – затем он сможет вернуться к своей книге. Но все это в мельчайших подробностях возникшее видение, вызванное звуком, издаваемым стучащими ногами, чувство удовлетворения и осмысления, – все вмиг исчезло. В ту же секунду, когда он протянул руку, чтобы отпереть замок, он услышал негромкий мужской голос и отрывистое хихиканье женщины, но абсолютно точно, это не Барб.

Затем отворилась дверь, леденящий порыв ветра, незабываемый аромат снега, совершенно измененный и все еще меняющийся мир, и на фоне всего этого Бак, вернувшийся домой из колледжа в покрытой снегом куртке, а с ним девушка с ошеломляющими голубыми глазами и в вязаной шапочке, натянутой до бровей.

– Привет, пап, – на лету бросил Бак, и вот он и решительно топающая ногами девушка уже оказались в прихожей, и старая собака виляет хвостом и пытается приветствовать прибывших щенячьим тявканьем.

– О, господи, – внезапно воскликнул Бак, его голос прозвучал высоко и исступленно, – ты когда-нибудь видел что-то подобное? Это надо же, мы добирались сюда из Платсбурга двенадцать часов, по северной дороге сюда шел только автобус. Ничего себе погодка, а?

В голове Джона стоял туман. Сам он, или часть его, все еще там, в книге.

– Тебя исключили из колледжа? – спросил он, взмахнув руками, словно боясь потерять равновесие.

Бак бросил на него взгляд – у него узкие глаза, унаследованные им от матери, нос, напоминающий клюв, и щеки, алые от румянца, или от неумеренного употребления спиртного – во всяком случае, Джону доводилось слышать, что студенты в Платсбурге преуспевают в этом более всего.

– Нет, – ответил наконец Бак. На его лице появилось выражение обиды оскорби. – Я подумал только, не заехать ли домой на уик-энд, понимаешь, посмотреть, как все… ну, а это Берн.

Он кивнул в сторону девушки, которой наконец удалось снять с себя шапочку и встряхнуть сверкающей копной светлых, почти белых волос.

Джон был потрясен. Мимолетным взглядом он оценил ее грудь и стройные ноги, растущие из пары блестящих красных сапожек. Она относилась к тому типу, который так нравился ему в колледжа к которому он страстно стремился потом, до боли, до скрежета зубовного, но что толку. Он был болваном, тупицей-математиком, типом, которого волновали криптография и дифференциальные уравнения. И он женился на Барб. К счастью. У него не было причин для жалоб. Но его сын, вы только поглядите на него: Бак не болван – отнюдь – да еще с такой девушкой!