Чтение онлайн

Голова буквально раскалывалась от боли, и Алька понял, что жив, у мертвых головы не болят… Никакой радости осознание этого факта не доставило.

Он открыл глаза и увидел зеленевшую совсем рядом свежую майскую травку и желтый цветок мать-и-мачехи. Над цветком жужжал крупный шмель, пытался пристроиться на венчике, но тонкий стебелек сгибался под весом насекомого, и ему никак не удавалось удержаться. Алька наблюдал за попытками шмеля самым внимательным образом, словно ничего важнее в мире не осталось. Вспоминать все случившееся совершенно не хотелось. Просто лежать, просто смотреть на траву, на шмеля…

Раздосадованный шмель улетел. Алька машинально проводил его взглядом, чуть повернув голову, и застонал – простейшее движение оказалось крайне болезненным.

Где-то рядом встревоженно заугукала Анжела…

Подняться на ноги Алька смог лишь под вечер. Все тело ломило, ноги подкашивались, голова отзывалась на каждый шаг, на любое движение тягучей болью… Он уже понял, что «благородие» не стал стрелять, приложил чуть выше виска рукоятью «дыродела». Едва ли пожалел, скорее просто не хотел лишать барона рабочих рук, учтенных и переписанных.

Деду Матвею досталось куда сильнее от кулаков и подкованных сапог подчиненных «благородия». Могли и насмерть запинать, войдя во вкус, но вернувшийся начальник прекратил экзекуцию.

Однако деду и без того хватило… Лежал под навесом, встать не мог, надрывно кашлял, прижимая ко рту тряпицу. На тряпице оставались кровавые пятнышки. Ребра сломаны или по меньшей мере треснули… Наверное, дед смог бы отлежаться, поправиться, но Альку поразил его взгляд – потухший, мертвый. С таким взглядом на поправку не идут. Таким взглядом смотрят туда, за край нашей жизни…

Пошатываясь, Алька побрел к тайнику. Вдруг пустой? У «благородия» нюх прямо-таки собачий, ожидать всего можно… Раздвинул кусты у дальнего фундамента, засовывал руку в открывшееся узкое отверстие медленно, осторожно – на тот случай, если норку приглядела для жилья какая-нибудь зверушка с острыми зубами, а то и змея.

Ни зверушка, ни змея на пальцы не покусились, зато ружье оказалось на месте, Алька нащупал ствол сквозь несколько слоев пленки и промасленных тряпок. Доставать не стал, вернулся к деду.

К вечеру похолодало, и Матвей с помощью Анжелы кое-как перебрался в хибарку, на лежанку.

– Дашь ружье? – сказал Алька с порога.

А для себя уже решил: если не даст, взять без разрешения. Но сначала лучше все-таки спросить, а то не по-людски получается, словно у «благородия» и его подручных.

Старик молчал. Дышал тяжело – на выдохе раздавался еле слышный, но неприятный свистящий звук, завершавшийся каким-то побулькиванием.

– Уходишь? – заговорил наконец дед Матвей.

– Да.

– К замку, сталбыть?

– Да.

Он намеренно отвечал коротко, односложно. Ничего объяснять не хотелось. И слушать, как его будут сейчас переубеждать, не хотелось. Алька и без того знал, что затеял дело дурное, глупое. Не просто смертью грозящее… Оно само смерть и есть в самом натуральном виде. Ну так и не отговаривайте! Потому как жить все равно незачем…

Но дед, похоже, очень хорошо все понял. Отговаривать не стал. Долго молчал, посвистывая-побулькивая. Потом заговорил – коротенькими фразами, после которых делал долгие паузы, иначе не получалось, начинал кашлять.

– Иди… И ружье бери… Патронов еще десяток… Кроме тех, что в тайнике… В хлеву, под крышей… Слева, сталбыть… Хорошие, с черным порохом… Не подведут… Анжелке скажи… Чтоб картофь сварила… Семенную, что уж теперь… И сырой возьми… Сколько снесешь… Я ведь эту картофь… Всю жизнь растил… В агрофирме… Для верхолазов сучьих… В ресторанах жрали… С парной телятиной… Настоящей, не соевой… Думал, хоть под конец… Для себя… Не судьба, сталбыть… Но барону подделанному… Растить не буду…

Он замолчал и все-таки раскашлялся, прижал тряпку ко рту. Алька стоял и не знал, что сказать.

– Иди, – махнул рукой дед, прокашлявшись. – Если вдруг… Жить останешься… Анжелку пристрой, не забудь… Сгинет здесь… Иди!

– Прощай… – сказал Алька.

Так говорят покойнику над свежей могилой.

– Прощай и ты… Иди, время дорого.

Час спустя Алька покинул деревушку, название которой узнать так и не довелось. Пошагал тропинкой, ведущей к Ибрагиму. Поклажа не тяготила – ружье, патроны, нож, спички и горстка соли в тряпице… Да еще два десятка семенных картофелин, сырых. Что он успеет их испечь и съесть, Алька сильно сомневался.

Человек, совсем недавно бывший Геллуэем, стоял на вершине холма. В «дыроделе» остались два патрона, но он решил досмотреть спектакль до конца.

Мысли, воспоминания, навыки и умения прежнего Геллуэя никуда не подевались, но многое нынешнему, обновленному Геллуэю казалось смешным и странным. Глупая погоня за деньгами, непонятное желание тащить куда-то боеголовки, которые можно прекраснейшим образом взорвать прямо здесь… Красивое будет зрелище, наверняка красивее, чем на всех кадрах хроники, что доводилось видеть…

Он стоял на скальном обломке, покрытом ракушечником, – расставив ноги, скрестив руки на груди, – словно памятник самому себе, Геллуэю-Разрушителю. Неотрывно смотрел на крейсер, боясь пропустить самый первый момент, самое начало превращения стальной громадины в испепеляющую плазму.

Когда таймер на наноэкране в уголке глаза отсчитывал самые последние секунды, Геллуэй вдруг усомнился: что-то не так, что-то неправильное с ним происходит… А потом крейсер мгновенно превратился в огромную яростную вспышку. Она заполнила весь мир и выжгла глаза Геллуэя. Он, уже слепой, шагнул – или ему показалось, что шагнул – вперед, к огненным воротам, наверняка ведущим в неведомые и чудесные миры…