Рабы
Шрифт:
— Правильно, — подтвердил старик, — она — жена красного партизана. Она сама против басмачей боролась. Она первой у нас сбросила паранджу. Ей первой и плясать надо. А мы потом.
Все поддержали старика.
Мухаббат охотно вышла, когда ее попросили.
— Ладно, если это порадует вас, спляшу.
И юноши снова запели, мерно хлопая в ладоши:
О Лейли! Лейли, Лейли… Сердце мое отдам Лейли… Сердце мое возьми, Лейли… О Лейли! Лейли, Лейли!..Мухаббат, танцуя, прошла круг и, остановившись посредине круга, пропела:
Цветами покрылся берег бесплодный…И молодые голоса откликнулись ей:
О Лейли! Лейли, Лейли…И опять она:
Как вино, твои струи, Джилван полноводный…И опять ей откликнулись:
О Лейли! Лейли, Лейли…И под этот припев снова Мухаббат прошла круг. И снова остановилась.
Будто винные чаши, наш хлопок цветет… О Лейли! Лейли, Лейли… Богача теперь не боится голодный… О Лейли! Лейли, Лейли…И неожиданно она прибавила новый стих к этой еще не отстоявшейся песне:
Нападок баев теперь не боюсь!Эти слова были встречены громкими рукоплесканиями.
О Лейли! Лейли, Лейли…Раздались восклицания:
— Молодец! Молодец, Мухаббат, живи сто лет! Мухаббат, возбужденная, села на свое место.
Я бью их палками и серпами, —докончил частушку один из сидящих. Все его поблагодарили, аплодируя.
Засмеялись, одобряя.
— Ну, а теперь, Фатима, тебе плясать. Тебе!
— Ладно! Тогда мы спляшем вдвоем с Хасаном. Иди, Хасан!
Под тот же напев они вдвоем прошли круг, и тогда Фатима остановилась и спела:
В саду у меня цветок цветет…Ей подпели:
О Лейли! Лейли, Лейли…А она протянула руку:
На руке у меня соловей поет.Хасан подпевал:
О Лейли! Лейли, Лейли…А она улыбнулась:
Не боится богатых теперь Фатима, — Теперь Фатима богата сама.Хасан подпевал:
О Лейли! Лейли, Лейли… Сердце мое возьми, Лейли!И теперь Фатима подпевала ему, а он пел:
Сердце гордо и твердо мое, Лейли! Ни к чему мне хозяйские сундуки, — У меня есть сердце да две руки. Сердце мое возьми, Лейли! Возьми, Лейли!И все подпевали:
О Лейли! Лейли, Лейли… Ты милее всех других, Лейли, И прекрасней всех твои цветники. Но есть у меня две крепких руки, Чтоб сорвать твой цветок, Лейли, Лейли!— Молодец, Хасан Эргаш! Молодец!.. — закричали ему.
А Фатима, которой и пятнадцати лет еще не было, растерялась, смутилась и убежала к Мухаббат.
Тут поднялся старик, удивленно поднимая полы своего халата.
— Братцы! Что же это такое?
— А что? Что с вами, Сабир-бобо?
— Подо мной — вода. Вода!
— Может быть, спросонья что-нибудь, Бобо-Сабир? — И вокруг засмеялись.
— Вставайте! Она и под вас пойдет. Слышите? — Он пошлепал ногой в подступившей к нему воде.
Все поднялись, собрались вместе, удивленно глядя, как при свете месяца медленно по серой земле расползается черное зловещее пятно неведомо откуда явившейся воды.
А вода натекала, тихонько булькая и неся на себе мелкие сухие стебли степной травы, отсохшие листья хлопчатника. А с полей слышался плеск струй, — там она растекалась уже свободным паводком.
Нор-Мурад проговорил:
— Это тезгузарцы виноваты. Они брали воду на свои поля, а когда вода перелилась через край, прозевали. Теперь она погубит нам весь урожай.
Сапожник Самад низко склонился к канаве.
— Нет, в Тезгузаре сегодня воды не было. Они воду не брали, канава еще сухая.
Бобо-Сабир ответил:
— После проверим, кто виноват. Гадать некогда! Надо скорей запрудить воду. Ты, Самад, иди туда с Нор-Мурадом. Возьмите ребят с собой, а остальным всем надо скорей идти в поле, убирать на сухое место хлопок. Надо также снопы проса и маша спасать. Скорей, братья!
Крестьяне заторопились к своим полям, а Самад с Нор-Мурадом и несколько ребят, захватив мотыги, побежали берегом Тезгузара искать промоину.
Пройдя немного, увидели, что в двух местах вода, перелившись через край, текла на поля, запруженная в этом месте так плотно, что ниже русло совсем опустело.
— Ох, тезгузарцы! — рассердился Нор-Мурад. — Пожадничали! Захотели всю воду к себе повернуть. А вода, видно, где-то просочилась на нашу жатву. И теперь нам беда, беда нам, беда…
— Скорей, скорей, чего там думать? Подумаем завтра. Надо скорей заделать промоину, а не то — беда! — торопил Самад.
— Да я о беде и думаю, — откликнулся Нор-Мурад.