Чтение онлайн

–  Ты слышала, что рассказывала Басланихина сестричка?
– шепотом обратилась она с вопросом к Зюнгейке.
– Слыхала? Сначала дождаться мороза. Пусть тронет ягоды. Когда сморщатся, тогда и снимать…

–  Палками сбивать!
– поправила ее Зюнгейка.

–  Зачем палками? Можно руками.

–  Как руками?
– И глазки башкирки, узенькие, как щелки изумленно поднимаются на лицо Шуры.

–  Очень просто. Влезть на дерево и потом снять.

–  Да ведь дерево-то над прудом.

–  Не все над прудом. Можно сидеть у самого ствола. А ветку с гроздьями притянуть к себе.

–  А если увидят?..

–  Никто не увидит. Скоро уйдут в класс. А мы можем остаться на несколько минут.

–  А Аня?

–  Что Аня? Какая Аня?

–  Утопленница… Она нас из пруда глядеть будет. Ой, страшно!
– И широкие плечи Зюнгейки невольно вздрагивают.

–  Вот глупая! Ой и глупая же ты, Зюнгейка! Веришь во всякую ерунду. Да если бы и послушать тебя, так разве днем-то они, утопленницы, показываются что ли?

–  А разве только ночью?

–  Фу ты какая, не зли меня!

И Шура сердито топает ногою.

Боже, как сердит ее эта наивная, неразвитая дикарка! Как неинтересна ей, Шуре, эта Зюнгейка с ее ребяческими рассуждениями и как она искренно сожалеет о том времени, когда милая, умненькая Маня Струева, а не эта глупая Зюнгейка, была ее подругой!

Неожиданно раздается звонок, призывающий в классы, и изо всех углов сада по всем его аллейкам потянулись большие и маленькие пансионерки.

Вот последняя девичья фигурка поднимается по ступеням крыльца и исчезает за дверью.

Аллеи, недавно еще оживленные звуками голосов и молодым беспечным смехом, теперь снова погрузились в молчание. Сад опустел.

–  Ну что же, идем, что ли?

Шура дергает за рукав Зюнгейку и указывает ей глазами на пруд.

–  Идем, - после недолгого колебания соглашается та.

–  А ты не боишься?
– насмешливо усмехается она по адресу башкирки.

–  Ну вот еще! Чего бояться? Зюнгейка ничего не боится. В черный погреб за кумысом одна под землю спускается. У нас, у отца в селении, у каждой избы такие черные погреба под землею роются. В них кумыс гонят и от жары сохраняют. И на лошади не хуже любого малайки (мальчишки) умею скакать по степи, - хвастливо говорит Зюнгейка, совершенно забывая, по-видимому, свои недавние страхи.

–  Ну вот, а "идолища" испугалась?

–  Не "идолища", а Анну-утопленницу… Я в "это" верю.

–  Ерунда! Просто Басланихи трусишь. В примерные девочки, как Манечка наша, метишь попасть.

–  Ничего не трушу. Никого не трушу. Грех тебе так Зюнгейку обижать.

–  Ну так идем скорее раздобывать рябину. Ты умеешь по деревьям лазить, а?

–  Еще бы? И по горам нашим лазила. У нас среди степи и горы есть. Хоть не высокие, да крутые… Так Зюнгейка по ним, как кошка, как кошка, карабкалась.

–  Горы не дерево.

–  И на дерево сумею. И на дерево тоже. Зюнгейка все умеет, где только ловкость, силу и проворство надо.
– И маленькие глазки башкирки горделиво блеснули.

–  Ну коли не боишься, идем!

Теперь обе девочки, взявшись за руки, мчатся к пруду. Небольшое озерко в пять сажень длины и в четыре ширины тихо дремлет под осенним солнцем. Деревья и прибрежные кусты роняют на его сонную поверхность опавшие мертвые листья. Отягощенные алыми гроздьями, ветки рябины отражаются в нем.

Шура кидает беглый взгляд на далекие окна пансиона. Слава богу, опасность не грозит с той стороны. Там все тихо, все спокойно. Вероятно, сейчас начнутся уроки. Все рассядутся по местам. Только места их, Шуры Августовой и Зюнгейки, окажутся пустыми. Что будет тогда? Надо поторопиться, однако. Надо скорее нарвать ягод и бежать в класс.

–  Живее, Зюнгейка, живее!

Но башкирку не для чего было торопить. Она и так, с быстротой и ловкостью кошки, вскарабкалась на дерево и сидит сейчас на его толстом суку, повисшем над водою.

Ее сильная маленькая рука протягивается к ближайшим ало-красным кистям рябины. Готово - сорвано… Теперь другую, вон ту…

–  Скорее, скорее, - стоя под деревом, говорит Шура, переминаясь с ноги на ногу от охватившего ее нетерпения.

Но Зюнгейка как будто и не слышит ее слов. Узкие глазки Карач странно блестят в эту минуту. Лицо, порозовевшее от свежего воздуха, поднято кверху. Душа дикой степнячки, казалось, встрепенулась в ней в этот миг.

Почуяв над собою небо и вокруг себя и под собою гибкие ветви дерева, Зюнгейка в это мгновение как бы слилась с природой. Ведь то же небо, такая же вода и такие же деревья, по которым она лазила с башкирскими малайками их селения, были и там, на ее милой родине, в далеких родных степях. Правда, попадались они редко.

И восторгом, иллюзией свободы повеяло на полудикую дочь степей. Исчезли стены пансиона. Вдали не виднелись уже большие фигуры гуляющих по саду классных дам и воспитанниц, нарушавших гармонию впечатления, и Зюнгейка совсем уже ярко представила себя на воле. Ее смуглое обветренное скуластое лицо сейчас улыбалось счастливой улыбкой, улыбались губы, улыбались монгольские узкие глазки. И, уже забыв о сборе рябины, сложив на груди маленькие смуглые руки, Зюнгейка мечтательно смотрела вдаль, наслаждаясь всеми фибрами существа своей временной свободой.

Ее настроение не могло ускользнуть от внимания Шуры.

–  Зюнгейка! Да что с тобою? Ты там заснула, что ли?
– нетерпеливо крикнула та.

–  А? Что? Заснула? Нет, нет. Я не сплю… - вздрогнув от неожиданности и словно просыпаясь, отвечала девочка, но то же выражение затаенного восторга по-прежнему оставалось на ее лице.

Тогда Августова вышла, наконец, из себя.

–  Глупая этакая, сумасшедшая Зюнгейка! Она, кажется, собирается увидеть там на дереве десятый сон… А тут того и гляди "идолище" хватится нас и сюда нагрянет. Ну как мне привести в себя эту глупую Карач?