Радиомозг
Шрифт:
Глаголев хотел возразить директору, но не стал. Сказал тихо:
– После концерта… Я хочу говорить с товарищем Зубовым…
Сзади на Глаголева зашикали комсомолки.
– Шшшш!.. Не мешайте слушать!
Глаголев подумал: «Они правы… Не следует разговаривать во время музыки…» - и сделал знак директору, который хотел продолжить беседу. Директор дернулся и обиженно замолчал.
Концерт кончился. В зале шумно раздвигали по сторонам стулья и скамейки. Молодежь готовилась танцевать. На эстраду взбирался красноармейский оркестр с блестящими тяжелыми трубами. Директор пригласил Глаголева:
– Ко мне в кабинет… Чаю откушать… Прошу…
Глаголев склонил голову вбок. Это у него за последние годы образовалась такая привычка, наклонять голову. На всех руководящих постах, куда его ставила революция, он всегда сам принимал посетителей, которые обращались к нему. Он считал личный пример очень важным делом. И никогда не передоверял этого секретарю Николаше. Слушал посетителей наклоном головы вбок, на правую сторону. Может быть, это давала себя знать старая контузия в левую сторону головы во время комиссарства на фронте гражданской войны. А потом и здоровье поправилось, а Глаголев вообще, когда слушает кого, то всегда наклоняет голову особым своим наклоном, внимательным и чутким.
– Спасибо, товарищ, - мягко поблагодарил Глаголев. Только раньше вы мне Мишутку представьте…
Глаголев сказал именно «Мишутку». Ему вспомнилось недавнее знакомство с Лукой и то, как тот ласково зовет сына. Глаголев чуть улыбнулся самому себе и повторил раскрывшему глаза директору:
– Да, Мишутку… Зубова. Он такой молодой.
Огляделся.
– А где же у вас рабочие пируют? Самое ихнее веселье?
Глаголева и начальство обступила толпа заводских.
– К нам сперва, товарищ Глаголев… к нам.
– Бери его… Айда в буфет.
Заводские оттерли директора и повели Глаголева. Работницы весело захлопали в ладоши.
– Милости просим.
Старые рабочие солидно покрикивали на ребят помоложе:
– Сторонись!
Один, в чистом пиджаке, шел рядом с Глаголевым и говорил ему:
– Откушай с нами. Хоть присядь да пригубь… У нас в буфете столы понаставлены, складчинка махонькая… Мы тебя звать думали, а товарищ директор опередил нас, с чаем-то своим… Хорошо, что уважишь.
Глаголев почувствовал, что действительно хорошо, если он уважит рабочую складчину. Вдоль буфетной комнаты были поставлены длинные столы, на которых лежали нехитрые яства: колбаса, сыр, жареная баранина, огурцы, картофельные салаты и корзиночки с хлебом. Бутылки с пивом и дешевым вином придавали столам праздничный вид. Глаголев подошел к краю среднего стола. Ему подвинули стул.
– Спасибо, товарищи, - просто сказал Глаголев.
– Сядем, поговорим.
Опять гром аплодисментов и довольный смех присутствующих взметнулся под ярким светом висячих ламп. Поднялась возня, которая бывает, когда много народу сразу усаживается за столы. Глаголев смотрел на приготовленное угощение и на рабочих, которые уселись, но не дотрагивались до еды. Сзади сидящих сплошной стеной стояли те, кому не хватало места.
– Да ты откушай, - подтолкнул под локоть Глаголева пожилой рабочий, тот, в чистом пиджаке, который шел сюда с ним рядом.
– С рюмочкой поздравь… Они с тебя начало полагают.
– Знаю, товарищ, - опять просто ответил Глаголев и поднял руку.
Стоя и опираясь о край стола, он заговорил, не докладчиком, а беседовал с такими же рабочими, каким был сам и каким не переставал себя чувствовать. А когда окончил и поднес к губам рюмку, то уже все кругом кричали так радостно и так хорошо. Старый рабочий крепко обнял Глаголева за плечи, и они троекратно расцеловались. Хохотали и весело гомонили. Кто-то шутил:
– Чего он со стариками-то? У нас и помоложе есть…
На середину в просвет между столов вытолкнули молоденькую работницу.
– Дуня!.. Товарищ Рогова!.. Ну-ка!
Опять захлопали в ладоши.
– Не стесняйся… Запевай… А мы подтянем…
Работница посмотрела на Глаголева, словно разрешения попросила, и запела в притихшей комнате:
– Травушка-муравушка, лазоревый цветок…
Громадным хором присоединились зычные заводские голоса, и хороводная песня поплыла по всему клубу. Потом веселая, сразу наперерез хороводной:
– Эх, тень-петень выше города плетень…
Пели с присвистом, ухарски, но стройно и красиво. Беловолосый дирижер стоял с группой молодежи и жадно смотрел на певунью-работницу. Глаголев понял выражение его влюбленных синих глаз. Потихоньку поманил его к себе, когда все с пением и криками пошли танцевать в зал.
– Товарищ Зубов?
– спросил беловолосого Глаголев.
Синие глаза сверкнули смехом и задором:
– Да… Только меня здесь все Мишуткой зовут… К вашим услугам, товарищ начальник.
– Я познакомился с вашим… с твоим отцом, Мишутка. Слышал по радио оркестр… Это твоя гармонизация «Дубинушки»?
Мишутка неожиданно скромно опустил глаза.
– Это ерунда… У меня лучше есть… Пролетарскую симфонию для дома сочинил… Сколько ребята разобрать не могут. Говорят, что очень густо ноты пишу и диезов много… А переписать некому.
– Ты учишься музыке?
– В техникуме вашего имени, товарищ, начальник.
Глаголеву стало немножко совестно, что он ни разу не додумался навестить музыкальный техникум, носящий его имя.
– На каком курсе?
– У нас нет курсов, товарищ начальник… А я только во вторую группу с этого сентября перешел… Дел много. С утра на завод, потом в группу, да еще в радиокружке… Прямо разорваться… Суток мало.
– Я рад познакомиться с тобой, товарищ Мишутка. Глаголев пожал молодую твердую ладонь Мишутки.
– Иди в залу веселиться… Там тебя дожидаются.
– Он шутливо подмигнул Мишутке, который покраснел и поклонился.
Директор вырос перед Глаголевым.
– Автомобиль ваш, товарищ Глаголев, сейчас исправлен и доставлен к нам, стоит в гараже… Шофер отогревается.