Чтение онлайн

Он вел ее к ложбинке между дюнами, укромному месту среди колючих кустов и отливавшей серым глянцем травы. Он крепко прижимал ее к себе, и сквозь тонкую шелковистую ткань, так прекрасно облегавшую ее руки и ноги, чувствовал твердый, невыразимо желанный абрис ее тела.

Шелковистая ткань скользила, искрилась пламенем, пряча и в то же время обнажая округлую твердость ее тела, ее лоно, и пламя разгоралось и в нем, как сера, вспыхивая в его сознании. Ей нравилось, как искрилась ткань под его пальцами, как занималось пламя, как отдавалось оно в ее теле по мере того, как ближе и ближе продвигался он к раскрытию тайны. Она трепетала ровным и пламенеющим электрическим светом, отзываясь на его пламя. Но прекрасного в этом было мало. Все время она чувствовала себя недостаточно прекрасной для него, а только лишь желанной. Она позволила ему ею овладеть, и он словно обезумел от страсти. Но когда потом она лежала на холодном мягком песке, глядя вверх на затянутое облаками и чуть светившееся за этими облаками небо, она понимала, что так же холодна, как прежде. Он же тяжело дышал и казался совершенно и по-звериному довольным. Он был отомщен.

Легкий, пахнущий водорослями ветерок шевельнул траву, тронул ее лицо. Где же ее собственное абсолютное довольство? Почему она так холодна, невозмутима, безразлична?

Когда они повернули обратно и она увидела многочисленные и такие ненавистные ей огни усадьбы, ее скученных строений, он мягко сказал:

— Не запирай свою дверь.

— Ну, здесь я все же предпочла бы поостеречься, — сказала она.

— Нет, не надо. Мы вместе, принадлежим друг другу. И не стоит об этом забывать.

Она не отвечала. И ее молчание он принял за согласие. Сам он делил комнату с другим гостем.

— Полагаю, — сказал он, — что не всполошу весь дом, если пройду в более мне приятное помещение.

— Коль скоро проделаете это без топота и не ошибетесь дверью, — сказал сосед, поворачиваясь на другой бок.

Надев полосатую в широкую полоску пижаму, Скребенский вышел из комнаты, пересек просторную столовую, где от теплившегося камина все еще несло сигарами, виски и кофе, и, пройдя во второй коридор, нашел комнату Урсулы. Она не спала, лежала с широко открытыми глазами и мучительно страдала. Она была рада его приходу, пусть только для того, чтобы ее утешить. И это было утешением, когда он обнял ее, когда она почувствовала его тело, прижатое к своему телу. И все-таки какими чужими были его руки, его тело! Но не такими чужими и враждебными, как все остальное в этом доме.

Она сама не понимала, откуда эти страдания, которые нес ей этот дом. Она была здорова и чрезвычайно любознательна. Поэтому она играла в теннис и осваивала гольф, занималась греблей, уплывала далеко от берега и делала все это с удовольствием, с азартом. Но все это время, находясь среди этих людей, она чувствовала испуг и внутренне шарахалась от них, съеживалась, словно застенчивая и нежная ее нагота была выставлена на потребу и жесткое грубое поругание всем этим чужим и грубо материальным людям.

Текли неприметные дни, сполна отданные телесным удовольствиям и напряженным, почти изматывающим физическим упражнениям. Скребенский был для нее одним из многих до самого вечера, когда уж он брал ее на себя. Ей предоставляли свободу, всячески выказывая уважение и обращаясь с ней почтительно, как с девушкой накануне свадьбы и отбытия на другой континент.

Неприятное начиналось вечерами. В это время ее охватывало стремление к чему-то неизведанному, страстное желание испытать нечто, о чем она еще понятия не имела. Когда смеркалось, она шла на берег одна, полная непонятного ожидания, предвкушения чего-то, похожего на свидание. Соленая горечь морских волн, их полное страсти, но такое размеренное движение, их равнодушие ко всему земному, колыханье, мощный разбег, атака, их жгучая соль доводили ее до состояния безумия, мучая призраком воплощения и совершенства. И тут в качестве олицетворения являлся Скребенский, такой знакомый, такой ей милый, такой привлекательный и, однако, не способный ни объять, вместить и удержать ее в мощных своих волнах, ни принудить разделить с ним их соленую страсть.

В один из вечеров они пошли гулять после ужина и, пересекши поле для гольфа, вышли на взморье в дюны. На небе тускло светились мелкие звезды, и тьма была неподвижной, белесой, тусклой. Они молча шли рядом, потом идти стало трудно: ноги вязли в тяжелом сыпучем песке ложбины между дюнами. Они все молчали, окутанные пеленой тусклой тьмы, шли там, где тьма была гуще — в тени дюны.

Одолев тяжелый песчаный подъем, Урсула внезапно подняла голову и в испуге отпрянула. В глаза ей метнулось что-то громадное, белое: круглая луна, сверкнув, как будто распахнули дверцу паровозной топки, залила своим светом водную половину мирозданья, и море пугающе засияло белизной. На мгновенье они опешили и отступили назад, в тень. Он почувствовал себя так, словно с него сорвали одежду и, обнажив ему грудь, отыскали сокровенный тайник. И он словно превратился в ничто, в бусинку, покатившуюся и расплавившуюся, исчезнувшую в сияющем пламени.

— Какое чудо! — негромко, маняще вскрикнула Урсула. — Чудо!

И она бросилась вперед, устремившись в это сияние. Он следовал за ней сзади. Она тоже словно плавилась в сиянии луны.

Песчаная дюна стала серебряным слитком, море было в движении, плотное, яркое, оно двигалось к ним, и она бросилась вперед, навстречу этим сверкающим веселым волнам. Она подставляла грудь лунному свету, подставляла живот вздохам и переливам волн. Он остался сзади обойденный, сумрачным призраком, постепенно таявшим в ночи.

Она стояла у самой кромки воды, возле самого края сияющего моря, и волна набегала на ее ступни.

— Хочу пойти туда, — сказала она громко, повелительно. — Пойти!

Он увидел лунные блики на ее лице, теперь тоже сиявшем, как металл, услышал ее звонкий металлический вскрик, показавшийся ему криком гарпии.

И она осторожно пошла, держась самой кромки, пошла как одержимая, а он пошел следом. Он видел пену, омывавшую ее ноги, — пена, а за ней плотная яркая морская вода, водоворотом бурлившая вокруг ее ступней, икр, она распахнула руки, удерживая равновесие, и он все время ждал, что она войдет в море, войдет как есть, в одежде, и волны ее подхватят, а она поплывет.

Но она повернула назад и направилась к нему.

— Хочу пойти туда! — опять повторила она твердо, высоким голосом, похожим на крик чайки.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю.

Она схватила его за руку, завладела ею, держа его крепко, как пленника. И провела его немного по кромке ослепительно, до безумия сверкающей воды, и там, озаренная, она стиснула его крепко, словно внезапно обрела страсть к разрушению, она сомкнула вокруг него руки и тисками сжимала его, в то время как рот ее искал его рот и, найдя, слился с ним в крепком, самозабвенном, с нарастающей силой поцелуе, пока тело его не обмякло в этих тисках, а сердце не истаяло страхом от этого яростного хищного поцелуя гарпии. Их ступни вновь окатила вода, но Урсула не замечала этого. Казалось, она не сознает ничего, кроме необходимости вжимать в него свой хищный рот, пока сердце его не окажется в ее власти. Потом наконец она оторвалась от него, взглянула. И он понял, чего она хочет. Он взял ее за руку и повел по взморью обратно в дюны. Она шла молча. Он чувствовал себя как под пыткой, где от него зависит, к чему он будет присужден — к жизни или смерти. Он повел ее в темную ложбину.

— Нет, здесь, — сказала она и вышла на склон под лунный свет. Она легла и лежала неподвижно, глядя на луну широко раскрытыми глазами. Он взял ее сразу, без обиняков и предварительных ласк. Она вдавливала его себе в грудь сильно, страшно. Эта борьба, эта битва в желании завершения была тяжкой. Она длилась до мучительной боли в сердце, когда он сдался и сник, как убитый, и лежал, уткнувшись лицом наполовину в ее волосы, наполовину в песок, недвижимый, словно уже навеки скрытый из глаз, окутанный тьмой, погребенный, и с единственным желанием — оставаться погребенным благословенной тьмой, только так, не больше.