Радуйся!
Шрифт:
Погиб предположительно 4–5 августа 1941-го года.
Предположительно – возле деревни Теребутицы Новгородской области.
Немцы рвались к Ленинграду. Точное место захоронения неизвестно.
В шестидесятые годы стало популярно искать героев.
Однополчан.
Тётка написала в газету. Чтобы что-то выяснить.
Нашёлся однополчанин деда. Встретились.
Рассказал, что он его узнал по фотографии.
Что погиб дед геройски.
Что было окружение.
Что выполнил приказ.
Взорвал машину с боеприпасами, чтобы не досталась немцам.
Что думали, что его и самого убило. Но вечером того же дня однополчанин видел его в колонне отступающих.
Что шёл сам. Весь в бинтах. Вокруг глаз был гной.
Гангрена. Не жилец.
Поехали в эти Теребутицы. Там у братской могилы и обелиска были речи. Собрание. Именем деда назвали класс в местной школе. Обещали вписать его имя в список имён на обелиске.
Только… бабушка… во всё это не поверила.
Единственное письмо от деда было из-под Тамбова, где формировалась часть.
Где Тамбов – и где Новгород? Разница в несколько дней.
Не поверила. Посчитала, что это всё кампанейщина.
А пару лет назад брат на 9-е мая прыгнул в свой джип, никому ничего не сказав, и поехал в Теребутицы. Позвонил отцу и сказал: «Пап, нет его здесь». Фамилии на памятнике так и не было.
Неизвестность…
Вот, собственно, и всё…
Только…
Кажется, в четвертом классе… Мы писали сочинение ко Дню Победы. И я из поколения мальчишек, воспитанных на фильмах о войне. На живых рассказах. Из поколения, которое после этих фильмов ходило в атаку по ночам. И кричало во сне, закрывая деда собой. Написал в сочинении, что деду присвоили звание Героя Советского Союза. Посмертно.
Отца вызвала учительница: «Как же?! Мы ничего не знали!»
Отец всё объяснил.
Что у меня богатое воображение.
Учительница сказала: «Как же он мог???!!!»
Отец усмехнулся… и сказал: «Он сам ему звание присвоил!»
Мне должно было быть стыдно. Но почему-то не было.
Не написал я в том сочинении вот что…
За день до получения похоронки бабушка отвезла на кладбище маленький гробик. Умерла младшая, пятимесячная Дина. Впереди была блокада, которая началась уже 8-го сентября. У бабушки на руках оставались моя тётя и отец, которому было пять.
Впереди их ждал ад.
Но они этого ещё не знали…
Не знали, что бабушка практически смирится с тем, что они не выживут.
Что в первую, самую страшную осень и зиму не будет практически ничего. Даже пресловутых 125 граммов как бы «хлеба».
Что отец, шестилетний ребёнок, будет лежать один три дня (бабушка уйдёт рыть траншеи вокруг города) в промороженной большой комнате деревянного дома на Каменном острове.
Что комната эта будет залита невероятно ярким лунным светом.
Что он будет умирать.
И в свои шесть лет будет совершенно ясно это осознавать. Будет монотонно со скрипом хлопать и хлопать не закрытая дверь. И в какой-то момент… он каким-то чудом соберёт все свои детские силы… всё свое нежелание умирать…
Конец ознакомительного фрагмента.