Расплата
Шрифт:
Почувствовав, что в комнате кто-то есть, Этьен открыл глаза.
— Кристина? Что случилось?
Тревога промелькнула в его глазах; он и мысли не допускает, что пришла она сюда только лишь из-за него. Кристина головой покачала: ничего не случилось. А сама дышать боится и от взгляда его не знает куда прятаться.
Тревога отступила. С интересом, любопытством рассматривал Этьен девушку, гадая, что же привело ее сюда, раз ничего не случилось. А под кружевом так явственно проступает ее тело… Кристина жмется, смущается перед ним, не понимая, сколько самообладания нужно изголодавшемуся по ней мужчине, чтобы прямо здесь и сейчас не наброситься на нее подобно дикарю.
— Отвернись.
Он с трудом заставил голос не дрожать. А она и не подумала отвернуться и даже едва заметно качнула головой: нет.
Вот как? Ну что же, ладно. В конце концов, он предупредил, и если она сейчас испугается, то в следующий раз будет куда осмотрительнее, входя к нему в столь интимный момент! Этьен с шумом вылез из воды и направился прямиком к Кристине.
Не испугалась. Она по лицу его понять пыталась, злится он на нее или нет. Да вроде бы не злится, только взгляд его тяжелый какой-то, и что-то новое, когда-то уже виденное, но позабытое, появилось в потемневших его глазах. Кристина смотрела, затаив дыхание, как груда смуглых обнаженных мышц приближается к ней. И ни отвернуться от него, ни сбежать она не может…
Аромат лаванды и покой окутали ее, когда он подошел вплотную.
— Стенку перестань царапать.
А она и не заметила, что вот уже несколько минут, не щадя ногтей, сдирает позолоту с камня на стене. Кристина виновато посмотрела на Этьена и сжала вспотевшие ладошки в кулачки.
Этьен терялся, не зная, что теперь с ней делать. Видит же, что боится, чувствует, как дрожит, но и видит, что даже не пытается ни сбежать, ни освободиться от него… Он, голый, не скрывая своих отнюдь не скромных желаний, вплотную к ней стоит, а она в ответ жмется к нему и будто бы не замечает, как сильно хочет он ее и как нелегко ему себя сдерживать. На сколько же еще хватит его терпения и благородства? Лбом своим к ее лбу прикоснулся, в глаза ее испуганные смотрел долго, внимательно… Капельки воды с его тела насквозь пропитали тонкое кружево, но ей, похоже, до этого нет дела — притаилась и ждет чего-то. Этьен ладонью осторожно волос ее коснулся — дрожит его рука; рваным, дерганым движением к затылку провел…
— Ну что с тобой происходит, молчунья?
Обреченность и боль в тихом его голосе. И оттого, что так близко она, дышать становится все тяжелее; и оттого, как далека она сейчас, несмотря на видимую близость, волком выть хочется…
«Что ж ты делаешь со мной, девочка? Зачем мучаешь меня?»
А волосы ее мягкие как шелк, и пальцы путаются в тяжелых прядках.
«Неужели не видишь, как скучаю по тебе…»
Она глаза чуть опустила, не выдержав потемневшего, потяжелевшего его взгляда, а он ладонью щеки ее коснулся — провел осторожно, с трудом сдерживая порыв чуть больше силы применить и украсть ее у страхов на грядущую ночь. Но не знает он, как подступиться к ней: боится обидеть неосторожным взглядом, движением и боится, что нерешительность его она за равнодушие примет.
«Как же мне вести себя с тобой, Кристина? Ну зачем ты пришла сюда? Зачем меня дразнишь?»
Кристина вдруг зашевелилась. Только вместо того, чтобы избавить его от искушения, вдруг к плечу своему потянулась и дрожащей ручонкой робко кружево с него приспустила.
— Кристина, нет, — глухо проговорил Этьен, но тут же осекся под полным немой мольбы взглядом. — Ну что ты задумала? Ты же не готова еще…
А она ладонь его перехватила и к губам своим поднесла. Глаза прикрыла… Губы ее теплые, сухие… Коснулась осторожно и опять в глаза его заглянула, ища в них ответа.
Этьен нахмурился, не решаясь поверить, что действия ее верно трактует. Глаза ее блестят — вот-вот расплачется, ладошка влажная дрожит, удерживая его руку… Не понимает он ее. Бояться же должна! Как огня должна бояться! И все правильно, боится ж — невооруженным глазом видно. За невинное прикосновение ночью вообще чуть не зарезала его! А теперь вот жмется, целует, чуть ли не соблазнить пытается.
— Неужели ты совсем меня не боишься?
А она головой в ответ покачала и даже улыбнулась робко: не боится. Совсем не боится. И даже в глубине души надеется, что он сумеет опять воскресить ее, как это было уже однажды.
Когда, осмелев, Кристина по плечу его заскользила, когда обняла его за мокрую шею и потянулась к губам, он понял, что сдерживать себя больше не в силах. Обнял ее, привлек к себе и, перехватив инициативу, к губам ее приоткрытым припал… Не испугалась. Целовала как в последний раз — яростно, жадно; дрожащим тельцем будто вросла в него, и ни руки его осмелевшие, ни другие части его тела, упирающиеся ей в живот, ее не пугают.
— Останови меня, — прохрипел он, вдавливая всем телом девушку в стену.
И не подумала остановить. Напротив, почувствовала облегчение, понимая, что не жалость к ней держит его рядом и не брезгливость держит на расстоянии. Что он желает ее, как и прежде, что женщину любимую, желанную в ней видит. И плевать сейчас на то, что он наследник, и плевать на то, что вместе им не суждено быть — эта минута нужна им обоим. Ей нужно его тепло, ей нужно отогреться и успокоиться в его объятиях, возродиться; и ему нужна ее ласка, ему жизненно необходимо утолить ту жажду, что не дает спокойно спать, когда она рядом… Ему нужно знать, что по-прежнему эта девочка принадлежит ему. Что, как и прежде, она нуждается в нем и ему одному доверяет.
А она ведь доверяет. И даже когда поцелуи его становятся смелее, откровенней, когда тонкое кружево предательски сползает, обнажая для мужских прикосновений нежную кожу, она не пытается его остановить. Ей становится страшно, но совсем чуть-чуть, когда горячее дыхание невидимым зверьком спускается ниже — щекочет шею, плечи, грудь… Чуть задерживается возле проклятого шрама. И Кристина замирает, когда Этьен, будто осознав, что делает что-то неподобающее, неправильное, вдруг отстраняется и заглядывает в ее глаза, не то засомневавшись, не то разрешения спрашивая. Ей кивнуть хочется, но дрожь от мысли, что он остановится и уйдет сейчас, ее парализует. Все ответы ее сейчас во взгляде: не отпускай, не лишай меня тепла своего! И он считывает. И языком горячим, влажным, скользит осторожно по шраму, зализывая не на теле ее раны, а на сердце — истерзанном, выпотрошенном и брошенном умирать.