Чтение онлайн

– Так каким же образом фон Штерн в результате получил картины из коллекции Линца? – спрашиваю я, стараясь избегать споров.

– Картины собирались по всей Европе. С некоторыми из них обращались крайне небрежно. В конце 1944 года вся коллекция была перевезена из замка Нойшванштайн в специальную мастерскую в Старой национальной галерее в Берлине, чтобы профессор мог очистить и реставрировать полотна.

– Должны были сохраниться записи об этом. Почему никто не догадался проверить документы?

– Ужасная нелепость, – сухо объясняет миссис Жилина. – Все считают, что уж в чем-чем, а в документации фашисты не знали себе равных. Но служащий в Нойшванштайне, готовивший сопроводительные документы, был небрежен. Он неверно заполнил бумаги, записав место назначения как место вывоза, и наоборот. Ни американцам, ни Советам и в голову никогда не приходило, что в немецких документах могут быть ошибки и что картины на самом деле были перевезены из Нойшванштайна в Берлин, а не в обратном направлении. Американцы потратили много лет, проделывая дыры в кладке замка. Они были уверены в том, что картины спрятаны в стене или под полом. Уильям Терндейл был единственным человеком, кому хватило ума рассмотреть вероятность ошибки в записях. И, что потребовало еще большего ума, он единственный из всех догадался, почему картины были посланы именно в Берлин.

Когда она произносит имя Уильяма, в ее голосе явственно звучит ненависть. Меня все больше распирает любопытство: что же между ними произошло?

– Уильям знал, что профессор фон Штерн – выдающийся специалист по реставрации ценностей, – предполагаю я. – И он разыскал его.

– Так и есть. Когда Берлин пал, профессора арестовали Советы. Русские предоставили ему выбор: либо он работает на них, либо его отправляют в трудовой лагерь. Искусство по-прежнему было для него важнее всего. Послевоенные годы фон Штерн провел, реставрируя и систематизируя картины, захваченные русскими у немцев. К моменту появления Уильяма (то есть весной 1960 года) профессор уже опять работал на своей прежней должности в Университете Гумбольдта в Восточном Берлине. В то время еще можно было передвигаться между западным и восточным секторами города. Уильям начал тайно посещать профессора. Он постоянно льстил ему, задавал вопросы и выражал свое восхищение. Наконец он упомянул коллекцию Линца. Терндейл сообщил профессору, что работает на американскую разведку, и предложил сделку от лица американского правительства: если профессор поможет американцам найти пропавшие картины, то он сможет поселиться в Соединенных Штатах. Уильям поклялся, что американское правительство приложит максимум усилий, чтобы вернуть картины их истинным владельцам, и оставит у себя лишь те из них, вернуть которые окажется невозможно.

– Действительно ли сделка заключалась с американским правительством?

– Разумеется, нет. – Миссис Жилина окидывает меня удивленным взглядом. – Уильям хотел заполучить картины в личное пользование. Но он был достаточно умен, чтобы предложить профессору именно такой вариант. Профессор ничего не рассказал о картинах Советам, потому что считал, что полотна должны быть возвращены владельцам.

– Значит, фон Штерн согласился.

– С единственным условием. В то время Bon Papaбыло семьдесят. Годы войны сильно подорвали его здоровье, и у него уже не было сил для кропотливой работы, требовавшейся в его деле. За два года до этого меня, семнадцатилетнюю, послали к нему из Ленинградской Академии художеств. Постепенно профессор стал доверять реставрацию мне. Мы стали очень близки, как отец с дочерью. Bon Papaзаявил Уильяму, что любая сделка должна включать меня, и позаботился о том, чтобы настоять: он только тогда сообщит о местонахождении полотен, когда мы оба, живые и здоровые, покинем Восточную Германию.

Миссис Жилина уже перестала раскачиваться, и ее лицо превратилось в маску боли, а взгляд устремился через окно в прошлое.

– Уильям действовал быстро. Он обеспечил нас документами, удостоверяющими личность, и перевез самолетом в Лиссабон, где мы остановились в гостинице. В тот же вечер он пришел в номер Bon Papa.При нем были билеты до Нью-Йорка для нас двоих – на корабль, отходивший на следующее утро. Уильям выполнил свою часть сделки, поэтому Bon Papaоткрыл ему, где спрятаны картины. Уильям пришел в бешенство.

– Почему?

– Он предполагал, что картины спрятаны в Берлине. Однако в последние дни войны, когда городу угрожала советская артиллерия, профессор тайно перевез коллекцию в Потсдам, где и спрятал ее в подвале охотничьего домика, когда-то принадлежавшего его семье. Потсдам недалеко от Берлина, но в 1960 году он был за границей, на территории Восточной Германии. Американское правительство, возможно, и сумело бы забрать восемьдесят картин из подвала в Восточной Германии и переправить их через границу незамеченными, но у одиночки Уильяма шансов на это не было.

Миссис Жилина замолкает, и у меня возникает ужасное предчувствие того, что она собирается поведать мне дальше. Я уже достаточно хорошо знаю Уильяма, чтобы представить себе, как он отреагировал на неудачу.

– Уильям отвесил Bon Papaпощечину. Профессор упал на спину и ударился головой о столбик кровати. Фон Штерн истекал кровью. Я попыталась прийти ему на помощь, но Уильям схватил меня за руку и швырнул на кровать. Он прижал мое лицо к одеялу, так что я с трудом дышала, и начал срывать с меня платье…

Слезы бегут по щекам миссис Жилина. Она достает из рукава платок и аккуратно промокает лицо. Мне нечего сказать.

– Когда Уильям ушел, Bon Papaуже остыл, а кровь у него под головой начала сворачиваться. Я не знала, что мне делать. Я была одна-одинешенька в чужой стране. На следующее утро я заставила себя сесть на корабль до Нью-Йорка. Я пыталась совладать со своим горем и убедить себя в том, что в Америке все как-нибудь наладится. Однако через несколько недель после приезда я поняла, что беременна.

Она делает глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– У меня не было денег. Я искала работу в музее или галерее, но мне это не удавалось из-за акцента и из-за моего происхождения. Американцев не интересовали студенты с документами об образовании, полученными в Восточной Европе, а имя Bon Papaбыло запятнано из-за его сотрудничества с фашистами и Советами. Пройдут годы, прежде чем немцы его поколения будут реабилитированы искусствоведческим сообществом. Священник православной церкви, давший мне приют, устроил меня уборщицей и помог найти жилье. Родились Андрей и Катя. Я кое-как протянула четыре года, работая по ночам, пока они спали в квартире соседей. Но мои силы подходили к концу. Однажды днем, когда дети играли, я заснула, и Катя сильно обожгла руку о плиту. Я была в отчаянии. Я знала, что одна я больше не выдержу.

– Я вам сочувствую, – шепчу я, тронутый и образом беззащитных детей – Кати и Андрея, – и самим ее рассказом.

– Я следила за новостями в области искусства, – продолжает миссис Жилина, будто не слыша моих слов. – Я знала, что Уильям вернулся из Европы и был введен в совет директоров Метрополитен-музея. Я пошла к нему. Я рассказала ему о Кате и об Андрее и пригрозила, что если он мне не поможет, обо всем узнают репортеры. Уильям ответил, что власти депортируют меня, так как я живу по фальшивым документам. А я сказала, что мне уже все равно. Мне больше нечего было терять. И мы пришли к соглашению.