Чтение онлайн

И они пошли по единственной сельской улице, уводящей на запад.

Как и всякий редко пьющий человек, Веня стыдился сейчас и своего пылающего лица, и помутневших после спирта глаз, и своей не всегда ровной и от этого слишком уж выпрямленной походки. Он хорошо уже по собственному житейскому опыту знал, что именно в тех случаях, когда ты хочешь что-то скрыть, это «что-то» со всей своей необузданной силой прорвется наружу в самый неподходящий момент.

Они шли по прямой улице села мимо низкорослых изб под нахлобученными на них крышами, в большинстве деревянными, реже из листового железа, мимо палисадников и возвышающихся над срубами колодцев журавлей с прицепленными к ним пустыми цинковыми ведрами. На завалинках в ветхой одежде сидели невозмутимые старики и старухи, молчаливые. Никто из них Якушева и Тосю не окликнул, не проявил интереса к их появлению: мало ли людей в военной форме проезжает и тем более проходит ежедневно по этой единственной улице!

На месте двух крайних изб остались одни пепелища. Обугленные стены смотрели мрачными провалами окон. Заметив, что ее спутник замедлил шаги, Тося грустно произнесла:

— Здесь партизанские семьи жили. Их каратели… — и на этом оборвала свою речь.

За околицей скорбный ветерок с голых нераспаханных полей плеснулся в их лица. Веня искоса посмотрел на спутницу. Как он, оказывается, плохо рассмотрел ее при первой их встрече. Сейчас она показалась куда интереснее. Тонкие хромовые сапожки в обтяжку плотно облегали ее прямые ноги. Мягкие погоны с замысловатыми эмблемами военного связиста были старательно пришиты к гимнастерке, над воротником которой едва заметной белой каемочкой проступал подворотничок. Девушка была высокой, сначала Якушеву даже показалось, что она выше его. Тося шла с зажатой в руке пилоткой, с непокрытой головы на ее чистый, без единой морщинки, лоб спадала светлая прядка. Когда она улыбалась, стайки мелких морщинок разбегались в углах рта, совсем как круги по воде на чистом, незамутненном озере. Из-под длинных ресниц глаза все добрее и добрее вскидывались на него.

Веня рассказал о себе.

— А я и подумать бы не могла, что вы воздушный стрелок, решила, что из штаба или максимум моторист…

— Почему максимум?

— Потому что для меня каждый человек, который летает в бой, — это просто рыцарь, — покраснев, призналась она.

— Спасибо за комплимент, — отозвался Веня.

Полевая дорога уводила вдаль от околицы этой бедной белорусской деревушки. В поле их опахнул прохладный для вечернего дня ветерок. На западе застыли багровые отсветы заката, и с каждой минутой становилось темнее. Веня уже все узнал о своей спутнице. И то, что она из далекого от фронта Новосибирска, окончила два курса института и ушла на фронт, что у нее старший брат пропал без вести, а отец погиб в боях подо Ржевом и только одинокая старенькая мать ждет теперь ее с фронта.

— Вот видите, я вам все рассказала, будто анкету в отделе кадров заполнила, — усмехнулась Тося, и улыбка у нее была какой-то робкой и виноватой, как будто она обожглась и от этого закусила губы.

Чем дальше они удалялись от села, чем длиннее был их разговор, тем все понятнее становилась ему эта девушка, и Веня исподлобья с явной симпатией поглядывал на нее.

— Тося, а вы знаете, о чем я сейчас подумал?

— О чем же? — заинтересованно спросила она.

Веня остановился и, зажмуриваясь, сказал:

— А вот если бы за эту минуту, пока я ничего окружающего не вижу, произошло бы фантастическое событие. Если бы какая-нибудь фея вас переодела. Вместо солдатской гимнастерки — яркое шелковое платье, вместо хромовых сапог — туфли лодочки, а на плечах — сиреневая прозрачная косынка. Я не уверен, что вы, пройдя мимо, удостоили бы меня взглядом.

— Открывайте глаза, мечтатель, — грустно улыбнулась Тося, — я все та же.

— Вот и хорошо, — пробормотал Веня. — И не хочу я, чтобы вы менялись. Вы для меня и сейчас как фея.

— Да уж куда там, — грустно откликнулась девушка, и они пошли дальше.

Где-то на западе, словно большой зверь проворчал, глухим раскатистым эхом прокатилась артиллерийская канонада. Звено высвеченных заходящим солнцем белоснежных двухмоторных пикирующих бомбардировщиков «петляковых» промчалось над их головами к своему аэродрому на восток. Веня остановился и, запрокинув голову, посмотрел им вслед. Он вдруг ощутил тяжкую боль в голове и с досадой подумал: «Черт бы побрал этот самый спирт. Зачем я его так много выхлестал. В ушах целый духовой оркестр играет, воды-то хочется, а мы уже так далеко ушли от околицы».

— Какой прекрасный закат, — заметила в эту минуту Тося, мечтательно запрокинув голову и вглядываясь в даль.

— Да… Рассвет удивительно красив… Сюда бы Левитана, — пробормотал он.

«Что за остроумный парень», — подумала Тося и звонко расхохоталась. Смех ее где-то вдали подхватило эхо. Внезапно он резко оборвался.

— Постойте, но ведь вы же, вы… — с грустью и раздражением проговорила она.

— Что я? — удивился Якушев.

— Вы же пьяны, Веня, — как-то разочарованно договорила девушка, и столько брезгливости и горечи прозвучало в ее голосе, что он неожиданно подумал: если сейчас ей не скажет каких-то веских оправдательных слов, то еще зыбкая, едва наметившаяся пунктиром ниточка, вдруг сблизившая их обоих, оборвется.

— Черт бы побрал эту проклятую «климовку», — пробормотал он.

— Климовку? А что это такое? — заинтересовалась Тося, и голос ее сразу оттаял.

— А это мой командир так свое изобретение называет — чистый спирт, лишь чуть-чуть разбавленный водой. Впрочем, на всех почти аэродромах его называют «ликер гаасси».

— Надо же, — брезгливо поморщилась связистка и поглядела на него укоризненно: — И вы, Веня, часто прибегаете к услугам этой самой «климовки»?

— Да нет, сегодня единственный раз в жизни ее попробовал, — огорченно вздохнул старший сержант. — Вы не сердитесь, Тося, при следующей встрече этого не случится, а сегодня повод был.

— Какой же, если не секрет? — быстро спросила она.

— А вы угадайте.

— День рождения?

— Нет.

— Неужто годовщина полка, а мы, поддерживающие с вами связь, об этом ничего не знали?

— Тоже нет.

— Может быть, звания старшины вас удостоили?

— О! Если бы это, я приехал бы к вам в новеньких погонах.

— Тогда я, право, теряюсь в догадках.

— Эх, Тося, — укоризненно засмеялся Якушев. — «Фокке-Вульф — сто девяносто» я сегодня приложил в воздухе, второго за все свои боевые вылеты. Понимаете?

Тося остановилась, глаза ее под тонкими бровками напряженно замерли:

— Да ну… Вот было, наверное, трудно. Ведь вы же не истребитель, а штурмовик, я и то знаю, что это разные вещи.

— И плюс к тому еще всего-навсего воздушный стрелок, а не летчик, у которого в передней кабине мощное оружие.

Тося остановилась и доверчиво положила тонкую кисть руки на его локоть:

— Веня, а с фашистским самолетом бой было вести страшно?

— Еще бы, — без улыбки ответил он. — У нас даже анекдот на эту тему ходит. Будто посадили в заднюю кабину пастуха-горца вместо стрелка, а он увидел, как с хвоста заходит в атаку пара «мессершмиттов», и даже окаменел от страха. Командир кричит: «Открывай огонь», а горец упал на колени, глаза закрыл, чтобы не увидеть, что произойдет дальше, и стал молиться: «О великий аллах, спаси раба своего».