Чтение онлайн

Прямо истерика у бедного. Со стула сполз, сидит на полу, колотится, булькает, хрюкает, весь в слюнях, даже пену из носа пустил. Радужную такую, вроде мыльной. Я говорю:

— Чего смешного-то?.. Ты объясни. Я не понимаю.

А он уже говорить не может, лбом в факс уперся, трясется, хрипит. Икает. Судороги у животного. Ногой только слегка дергает, как перед смертью. Я говорю:

— Ладно, Дадасыч. Не хочешь объяснять, не надо. Только пока ты тут ржал, там уже, наверное, касса закрылась.

Дадасов из-под факса:

— Ка…кая ка…касса?

— Такая «какасса». Сегодня какой день-то?

— Какой?..

— Пятница, первое апреля.

— Ну…

— Вот тебе и «ну». Деньги-то нам обычно второго дают?

— Второ… ик!..го

— А второе — суббота. В субботу-то касса не работает. По субботам-то только бобры работают. Вот они и дают первого. До трех. А сейчас уже пятнадцать минут четвертого. Так что иди, остряк, депонент оформляй. Через месяц деньги получишь.

— Так чего ж ты, Иуда, молчал?..

— Так ведь ты тут острил, как рыжий на ковре. Эксперименты полчаса с моей ширинкой ставил. Трясся, как припадочный. Факс вон лбом протаранил. Чуть не обделался на почве сатиры и юмора.

— Ну, контора!.. — процедил Дадасыч и весь лиловый, злой, поднявшись с карачек и раскачивая животом, как кадилом, беременной хрюшкой побежал в кассу.

Ничего на свете, скажу я вам, нет беспомощней, чем люди, бегущие за зарплатой и боящиеся опоздать. Жалкое зрелище. Даже таракан достойней выглядит.

И самое-то интересное, что я Дадасова и не пытался обманывать. Сказал правду. Я вообще всегда правду говорю. Так меня в пионерской организации научили.

Дадасов, действительно, опоздал, был вынужден оформлять депонент и деньги получил только через месяц. Еще занимал у меня, помню, триста долларов, остряк фигов. Так, кстати, и не отдал.

Ну и скажите мне: кто из нас дурак? Если я и дурак, так только потому, что дал в долг Дадасову. Потому что Дадасов не отдаст. Это известно. Объегорил меня Дадасыч на триста баксов. Но не первого апреля.

Так вот я и думаю…

Каких только глупостей люди 1-ого апреля не придумывают! И одна дурней другой.

А ведь если на чистоту: круглый год (кроме этого самого «дня дурака») люди друг друга так ловко обманывают, так красиво накалывают, так эстетично, с выдумкой, с шиком и блеском кидают — любо-дорого смотреть. Сколько изобретательности, искрометности, нетрадиционных ходов и решений, хитрости, смекалки, ловкости! И куда все это только девается 1-ого апреля?

«У вас спина белая», «у тебя носки разные» — тьфу! А второго апреля такую комбинацию с десятью неизвестными разыграют, такой подъебобель в сметане, такой гамбит с тройной подставой а-ля КГБ, такую китайскую рокировочку с захватом левого яйца — только присвистнешь и руками разведешь. Умницы!

Дурачками люди прикидываются первого-то апреля, просточками, наивными. Доброжелательными простофилями. Про носочки и шириночки острят, хитрецы!

Не верьте вы им! Первого-то апреля как раз верить можно. А вот второго — ухо востро! И если кто-нибудь что-нибудь вам скажет, или спросит, сколько, мол, время или как, мол, пройти в библиотеку, вы не суетитесь, не дергайтесь, а ответьте спокойно так и с достоинством:

— Сам дурак!

Сами эстонцы пьют в меру. А если эстонец всерьез напьется, то он или заснет, или запоет что-нибудь эстонское.

Когда я учился в университете, у нас на курсе был один эстонец. Томас. На соревновании по перетягиванию каната он перетягивал шестерых. Вывести его из себя было почти невозможно. Но если он все-таки выходил из себя, справиться с ним было нельзя. Он проучился у нас всего полсеместра. Потому что однажды на семинаре по истории КПСС, когда преподаватель долго и нудно рассказывал что-то про теорию пролетарской революции, Томас вдруг встал, сказал: «Ннетт, этта нневазмооожнааа!» — и вышел.

Вечером он напился в общежитии и всю ночь пел эстонские народные песни. Его отчислили, и больше я его не видел. С тех пор Томас мне чем-то очень мил.

В Эстонию я попал полтора-два года назад. Раньше бывал — в раннем детстве. И вот я опять в Таллине. Я очутился там как раз тогда, когда была эта нашумевшая история с бронзовым солдатом. Ну, думаю, сейчас приеду, а кругом враги.

Ничего подобного. Нормальные спокойные эстонцы. Никакой агрессии. Врагами оказались другие. Когда я прилетел в Таллин, в аэропорту было несколько сотен в хлам пьяных англичан, основательно заблеванных и очень злых. Сильное впечатление. Но об англичанах ниже. Вернемся к Эстонии.

В Эстонии всё так же, как было полвека назад. И как было век назад. И пять веков. Всё, конечно, антисоветски переименовано. Но в целом — никаких существенных изменений. Тихо, спокойно, терапийно. Все та же фигура старого воина Вана Тоомаса, та же Ратушная («Ра-а-а-атушная») площадь, та же башня Толстая («То-о-олстая») Маргарита.

Все та же скульптура безутешной вдовы Линды. Линда — очень серьёзная вдова.

Напоминаю легенду: в ней дух, так сказать, Эстонии.

Погиб славный богатырь Калева, первый вождь гордых эстов. И его вдова Линда собственноручно сложила ему могильный холм из камней. Камни — по нескольку тонн. Собственно, весь Верхний Таллин — это и есть могильный холм богатыря Калева.

Утомилась Линда, булыжники таскаючи, и выронила последний камень из своих могучих рук. И заплакала Линда, и наплакала целое озеро, и села на камень Линда, и сидит безутешная Линда на том самом камне до сих пор…

Очень трогательная, кстати, история. И очень эстонская в смысле соединения настоящего чувства с трудолюбивым тасканием валунов. В общем — романтическое сумо по-прибалтийски. Уважаю.

Эстонки и сейчас похожи на Линду, а заодно и на То-о-олстую Маргариту. И видно, что они вполне склонны к такой вот долгосрочной преданной тяжелоатлетической любви.