Чтение онлайн

В Новый год они отправились в ванную в обеденный перерыв. Норману казалось, что так они должны отметить годовщину своего знакомства. Он уже давно понял, как заблуждался, принимая Мари за легкомысленную девицу. Ее внешность соблазнительницы скрывала натуру почти чопорную. Странно, что у сухопарой и даже отталкивающей Хилды внешность тоже была обманчива. "У меня еще ни с кем не было", - призналась Мари, и он еще сильнее полюбил ее. Его трогало, с каким простодушием она хотела остаться девушкой до замужества, но Мари клялась, что не выйдет замуж ни за кого другого, и откладывать первую брачную ночь не имело смысла. "О господи, как я люблю тебя, - шептала она, когда он раздел ее в ванной.
– Ты такой хороший, Норман".

С тех пор они стали ходить туда частенько. Норман не спеша выходил из бара, пересекал просторный холл и на лифте поднимался на второй этаж. Минут через пять вслед за ним появлялась Мари, в сумке у нее лежало полотенце, специально привезенное из Рединга. В ванной они всегда разговаривали только шепотом и после пылких ласк сидели в теплой воде, держась за руки, и все обсуждали, что им делать. Никто ни разу не постучался к ним, ни о чем не спросил. Когда они так же поодиночке возвращались в бар, никто не обращал на них внимания, и в сумке Мари от влажного полотенца, которым они пользовались вместе, намокали компактная пудра и носовой платок.

Проходили уже не месяцы, а годы. В "Барабанщике" из музыкального автомата больше не раздавался голос Элвиса Пресли. "Не знаю, почему она ушла, - пели "Биттлз".
– Она не сказала... Я живу тем, что было вчера". Теперь все узнали Элеонору Ригби и сержанта Пеппера. Фантастически невероятные похождения тайных агентов хлынули на экраны лондонских кинотеатров. Карнаби-стрит, словно мусорная урна, переполненная яркой ветошью, ошеломляла гвалтом и пестротой. Казалось, всеобщее безрассудство коснулось и романа Нормана Бритта с Мари. В ванной комнате "Западного гранд-отеля" они ели бутерброды, пили вино. Норман шепотом рассказывал о дальних странах, где никогда не бывал: о Багамских островах, Бразилии, Перу, о пасхе в Севилье, о Греции, Ниле, Ширазе, Персеполе, Скалистых горах. Им бы экономить, не тратить деньги на джин с мятой в баре отеля или в "Барабанщике". Им бы искать выход, думать, как получить развод, но куда приятнее было тешить себя мечтами о Венеции и Тоскане, по улицам которых в один прекрасный день они пройдут, взявшись за руки. В их встречах не было ничего похожего на утренние вожделения Хилды и на ту вульгарную непристойность, которая неизменно возникала в "Барабанщике", когда там вечерами появлялся мистер Блэкстейф или во время проводов кого-нибудь из служащих бюро путешествий. Мистер Блэкстейф, упиваясь своим остроумием, сообщал всем, что предпочитает любовные игры с женой ночью, а ей больше нравится по утрам. Он сетовал, как рискованно заниматься этим утром, когда в любой момент могут войти дети, и со всеми подробностями описывал прочие интимные привычки своей супруги. У мистера Блэкстейфа был громкий неприятный смех, и когда он пускался в откровения, то неизменно начинал гоготать, подталкивая собеседника локтем. Как-то раз в "Барабанщик" зашла жена мистера Блэкстейфа, и Норману, посвященному во все подробности ее интимной жизни, стало ужасно неловко. Она выглядела степенной дамой средних лет и носила темные очки: вероятно, у нее тоже была обманчивая внешность.

Все эти разговоры, одинаково неприятные и Норману, и Мари, оставались где-то далеко, когда они попадали в ванную. Они жили своей любовью, своими встречами, пролетавшими как мгновение, и любовь - по крайней мере им так казалось - возвышала их страстное влечение друг к другу. Любовь служила им оправданием в их довольно нелепой ситуации, ведь только настоящее чувство могло заставить их пойти на обман, прятаться в отеле, и вера в это придавала им силы.

Но порою, когда Норман продавал билеты или провожал вечером Мари на поезд, его захлестывало отчаяние. Со временем оно становилось все глубже, все сильнее. "У меня без тебя такая тоска, - прошептал он однажды в ванной.
– Мне кажется, я не вынесу этого". Мари вытиралась полотенцем, привезенным из Рединга в большой красной сумке. "Ты наконец должен ей все рассказать, ответила она неожиданно жестко.
– Мне бы не хотелось особенно затягивать с ребенком.
– Ей было уже не двадцать восемь, а тридцать один.
– По-моему, это непорядочно по отношению ко мне", - сказала Мари.

Норман прекрасно понимал ее, это действительно было непорядочно, но в который раз обдумав все на работе, он снова пришел к убеждению, что бедность погубит их. Он никогда не сможет много зарабатывать. Дети, которых им с Мари так хочется, высосут из них все без остатка; быть может, даже придется обращаться за муниципальной помощью. Норман совсем падал духом, просто голова от таких мыслей разламывалась. Но он понимал, что Мари права: это не может продолжаться до бесконечности, нельзя жить призрачными иллюзиями в ванной комнате отеля. Какое-то время он даже всерьез подумывал, не убить ли ему Хилду.

Он не стал ее убивать, а рассказал ей правду. Как-то вечером в четверг после очередной серии "Мстителей" Норман признался, что встретил другую женщину, ее зовут Мари, он любит ее и хочет на ней жениться. "Я думаю, мы сможем развестись", - закончил Норман.

Хилда приглушила звук, но не выключила телевизор и продолжала сидеть, не отрывая глаз от экрана. Ее лицо не исказилось от ненависти, как он ожидал, и глаза не стали злыми. Она только покачала головой, налила себе еще портвейна и сказала:

– Ты спятил, Норман.

– Можешь подумать, потом поговорим.

– Господи, где же ты с ней познакомился?

– На работе. Она тоже работает на Винсент-стрит. В магазине.

– И как же она относится к тебе, позволь тебя спросить?

– Она любит меня.

Хилда рассмеялась. Пусть он морочит голову кому-нибудь другому, сказала она, потом добавила, что это уже ни в какие ворота не лезет.

– Хилда, я ничего не выдумываю. Все это правда. Она ухмыльнулась, глядя в стакан с портвейном. Потом, уставясь на экран, спросила:

– И давно у вас началось, могу я узнать?

Норману не хотелось признаваться, что их роман продолжается уже несколько лет, и ответил что-то неопределенное.

– Ты же не дитя, Норман. Мало ли что тебе померещилось в магазине, и ты уж сразу распалился. В конце концов, ты не мартовский кот.

– Ничего такого я и не говорил.

– И вообще слабак по этой части.

– Хилда...

– Всем вам мерещится невесть что в магазинах: разве тебе мамочка об этом не рассказывала? Ты что ж, думаешь, я себе не придумывала всякого с тем парнем, который приходил вешать шторы, или с тем нахальным коротышкой почтальоном, распевающим дурацкие песенки?

– Мне нужен развод, Хилда. Она рассмеялась. Отпила вина.

– Ты влип, - сказала она и снова рассмеялась.

– Хилда...

– О, ради бога.
– Она вдруг рассердилась, но он чувствовал, что ее раздражает его настойчивость, а вовсе не то, о чем он ее просит. Она сказала, что он валяет дурака, и повторила все, что он и сам думал: в их незавидном положении развод был бы роскошью, и если у его девушки не водятся деньги, то из этой дурацкой затеи ничего не выйдет, одни окаянные адвокаты наживутся.
– Они оберут тебя до нитки, эти пройдохи, - заявила она, ее голос еще дрожал от возмущения.
– Тебе до конца жизни с ними не расплатиться.

– Ну и пусть, мне все равно, - сказал он, хотя это было не так.
– Мне нужен только развод.

– Не может тебе быть все равно, если ты не круглый идиот.

– Хилда...

– Послушай, переспи с ней. Заведи ее в парк, когда стемнеет, или куда-нибудь еще. А у нас с тобой все останется по-прежнему.

Она усилила звук в телевизоре и довольно быстро допила портвейн. Потом, в постели, она прижалась к нему, возбужденная больше обычного. "Господи, меня это жутко завело, - шептала она в темноте, обвив его ногами.
– То, что ты рассказал мне". Потом, получив свое, она призналась: