Рассказы
Шрифт:
А Бэртен, хозяин фургона, уже хлопочет вокруг, вот и лошади запряжены, Бэртен разбирает вожжи и ловко вспрыгивает на козлы - видно, это ему дело привычное.
– Все, что ли, тут?
– спрашивает он через плечо разместившихся в фургоне пассажиров.
Поскольку те, кого там не было, не могли заявить о своем отсутствии, он, естественно, заключил, что все в сборе, и после нескольких толчков и рывков фургон со своим живым грузом выехал со двора. Легкой рысцой лошади побежали по дороге, но немного не доезжая до моста, за которым кончался городок, Бэртен вдруг круто натянул вожжи.
– А, черт!
– воскликнул он.
– Я же забыл пастора!
Сидевшие поблизости от маленького оконца в задней стенке фургона посмотрели, не видно ли пастора на дороге, но там его не оказалось.
– И куда он запропастился, хотел бы я знать, - продолжал возчик.
– Ему, бедняге, в его годы, давно уже пора бы иметь самостоятельный приход.
– И пора бы научиться не опаздывать, - добавил возчик.
– Я же сказал ему "ровно в четыре". "В четыре так в четыре", говорит, а теперь вот его и нет. Такой солидный человек, старый священнослужитель, а слову своему не хозяин. Может, вы, мистер Флакстон, знаете, в чем дело, - вы ведь с ним часто встречаетесь, - обратился он к причетнику.
– Я с ним и правда разговаривал всего полчаса назад, - отвечал сей достойный муж, всем своим видом показывая, что он и в самом деле на короткой ноге со своим духовным начальством.
– Но он не сказал, что задержится.
Вопрос разрешился сам собой - в эту минуту из-за угла фургона вырвался сноп лучей, отраженных очками пастора, а следом появилось его раскрасневшееся от спешки лицо, реденькие седые бакенбарды и развевающиеся полы длинного узкого пальто. Никто не стал его укорять, видя, что он и сам огорчен, и пастор, запыхавшись, вскарабкался в фургон.
– Ну, теперь-то уж все тут?
– вторично спросил возчик. Фургон опять тронулся и покатил дальше по дороге, когда
они проехали шагов триста и приближались уже ко второму мосту, за которым, как известно каждому уроженцу тех мест, дорога делает поворот и экипаж исчезает из поля зрения провожающих его взглядами городских зевак, почтмейстерша вдруг воскликнула, глядя в заднее оконце:
– Остановитесь!
– Что такое?
– спросил возчик.
– Какой-то человек нам машет! Снова толчок, и фургон остановился.
– Еще, значит, кто-то опоздал?
– сказал возчик.
– Да у ж, видно, так!
Все ждали молча. Кто сидел поближе, смотрели в окошко.
– И кто бы это мог быть?
– продолжал Бэртен.
– Ну посудите сами, как тут поспеть вовремя, когда то и дело застреваешь? Да у нас вроде и все места заняты. Ума не приложу, кто это может быть!
– Одет прилично, - сказал учитель, которому с его места лучше всех было видно.
Незнакомец, убедившись, что его поднятый зонтик привлек внимание, неторопливо приближался к остановившемуся фургону. Платье на нем было явно не местного покроя, хотя трудно сказать, в чем именно заключалась разница. В левой руке он нес небольшой кожаный саквояж. Подойдя к фургону, он взглянул на выведенную на нем надпись, как бы удостоверяясь, что остановил именно тот экипаж, который ему нужен, и спросил, найдется ли для него место.
Возчик ответил, что, хотя фургон полон, еще один человек, надо полагать, как-нибудь усядется, тогда незнакомец забрался в фургон и сел на место, которое другие пассажиры, потеснившись, ему освободили. И снова лошади тронули, и фургон покатил со своим грузом из четырнадцати душ, больше уже не останавливаясь.
– Вы ведь не здешний, сэр?
– спросил возчик.
– По вас сразу видно.
– Да нет, я отсюда родом, - ответил незнакомец.
– Да? Гм.
Последовавшая за этим пауза недвусмысленно выражала недоверие к словам нового пассажира.
– Я о Лонгпаддле говорю, - упрямо продолжал возчик, - там-то я, кажись, всех в лицо знаю.
– Я родился в Лонгпаддле и мальчиком жил в Лонгпаддле, и мой отец и дед тоже из Лонгпаддла, - спокойно возразил незнакомец.
– Ах ты господи!
– воскликнула из глубины фургона лавочница.
– Да уж не сын ли это Джона Лэкленда - ну подумать только! Того, что тридцать пять лет тому назад уехал в чужие края с женой и детьми? Быть не может! А все-таки вот слышу я ваш голос - ну точь-в-точь голос Джона!
– Совершенно верно, - подтвердил незнакомец.
– Джон Лэкленд мой отец, а я его сын. Тридцать пять лет тому назад, когда мне было одиннадцать лет, мои родители эмигрировали за океан, взяв с собой меня и сестру. В то утро Тони Кайтс отвез нас и наши пожитки в Кэстербридж, и он был последним человеком из Лонгпаддла, которого я видел. На той же неделе мы отплыли в Америку, и там мы жили все это время, и там же остались мои родные - все трое.
– Они живы или умерли?
– Умерли, - ответил он тихим голосом.
– А я вот вернулся на родину, у меня давно уже зародилась мысль - не твердое намерение, а так, мечта, что хорошо бы через годик-другой сюда приехать и провести здесь остаток своих дней.
– Вы женаты, мистер Лэкленд?
– Нет.
– Ну и как, повезло вам в жизни, сэр, или, вернее, Джон, - я ведь знала тебя малышом... Разбогател ты в этих новых странах, - ведь там, говорят, все богатеют?
– Нет, я не богат, - ответил мистер Лэкленд.
– И в новых странах, я вам скажу, попадаются неудачники. Не всегда в гонках побеждает быстрейший, а в битве сильнейший, а даже если и так, то можно ведь оказаться и не быстрейшим и не сильнейшим. Впрочем, хватит обо мне. Я на ваши вопросы ответил, теперь ответьте вы на мои. Я ведь из Лондона нарочно приехал сюда, чтобы посмотреть, какой стал Лонгпаддл и кто в нем сейчас живет. Поэтому я и решил поехать в вашем фургоне, - обратился он к возчику, - а не нанял экипаж.
– Да что, - ответил возчик, - живем помаленьку, вроде ничего и не изменилось. Из прежних кое-кого уже нет - вынули, так сказать, старые портреты из рам и вставили на их место новые. Вы вот помянули Тони Кайтса, что он отвозил вашу семью и ваше имущество в Кэстербридж. Тони, кажись, еще жив, но из Лонгпаддла уехал. После женитьбы он в Льюгейте поселился, неподалеку от Меллстока. Чудной он был парень, этот Тони!
– Когда я его знал, его характер еще не выявился.
– Да характер-то у него был неплохой, вот только на женщин он был слаб. Никогда не забуду, как он женился, - это, я вам скажу, была история!