Чтение онлайн

Я сложил письмо и вернул его в конверт. О, если бы я мог таким же путем вернуть все, что произошло, вернуть само время.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку, в ответ - тишина, мне удалось уловить лишь слабое дыхание. По-видимому, она хотела узнать, дома ли я и нашел ли ее послание. С этой минуты начинал истекать мой срок.

Будь письмо не столь категорично настоятельным, а ее предложение не столь обязывающим - и то было бы легче! Имею ли я право оттолкнуть ее после всего, что пробудил в ней? Но каковы мои чувства? Испытываю ли я к ней нечто похожее на то, о чем пишет она?

Все произошло слишком быстро. Я не успел разобраться в своих чувствах. Но я мог бы по крайней мере это объяснить ей. Я не хочу потерять ее, я, конечно, сумею любить ее, но ни к чему такому я не был подготовлен. Что, если я разочарую ее? Может, ей стоит подумать, не опрометчиво ли ее решение?

Меня охватила лихорадка. Надо с ней как можно скорее поговорить! Все взвесить, выиграть хотя бы время!

Я надел пальто и заспешил по знакомым улочкам. Я еще не успел дойти до парка, где мы всегда прощались, когда до меня донеслись обрывки какой-то ярмарочной мелодии и небо тут же озарилось необычным сиянием. А над коньками крыш неожиданно взвилось острие шеста.

Шесты высились на краю парка, и над опустелой детской песочницей был протянут канат.

Представление шло полным ходом; увидев в вышине балансировавшую на высоком колесе призрачную фигуру в сверкающем трико, я почувствовал давнее волнение и, словно выпав из этого ненастного осеннего дня, забыл вдруг о цели своего пути и замешался в толпе зрителей.

Неужто она все еще с ними, неужто моя акробатка все эти годы из вечера в вечер метала в вышине свои сальто и до сих пор не рухнула вниз?

Канатоходец отложил колеса, принес столик, стул и сел, с противоположного конца каната к нему направлялась его подруга, одетая официанткой, на руке поднос с горой тарелок. Я силился разглядеть ее лицо, но она была слишком высоко надо мной, да и будь она ближе, будь она и вправду той моей акробаткой, разве я мог бы теперь узнать ее?

Она поставила на столик тарелки, а я все еще вглядывался в ее черты, точно она, если это была она, могла стать моей заступницей, могла принести мне какое-то послание или надежду.

Номер кончился. Оба артиста отложили реквизит; мужчина взял рупор и, обратившись к зрителям, стал зазывать к себе наверх, обещая любого без доли риска пронести на спине из одного конца каната в другой. К нему подошла его компаньонка и тоже стала приглашать нас к себе - она сверху глядела в наши темные ряды, и казалось, выбирает среди нас самого смелого. Вдруг я осознал, что она ищет меня. И тут же почувствовал головокружение. Конечно, кто другой может взойти наверх, кроме меня? Но удержусь ли я там, наверху, смешно и беспомощно взваленный на чужую спину? Не рухну ли вниз с каната, увлекая за собой и своего носильщика?

Я огляделся: ясно ли и другим, что именно ко мне был обращен их призыв, но все спокойно смотрели вверх в ожидании нового волнующего зрелища, призывы их не касались, не занимало их и то, к кому они были обращены. У меня отяжелели ноги. Сумею ли я вообще взобраться на шест по качающейся веревочной лесенке?

Манящий голос снова настойчиво звал меня, сквозь тьму прорезая ко мне дорогу.

Я двинулся по направлению к голосу, но в эту минуту увидел, как парень в клетчатой кепке ловко взбирается по лесенке. И вот наверху он уже вскакивает на спину артиста в сверкающем трико.

Когда эта пара прошла враскачку канат, забили барабаны, и я увидел стройную белую фигуру, поднимавшуюся к верхушке самого высокого шеста. Но это была не она, это вообще была не женщина: какой-то мужчина взобрался на то место, что принадлежало ей, и тут же встал на руки - теперь под его ногами были темно-серые небеса, по которым он тщетно пытался шагать.

Я смотрел на воздушную акробатику и ждал, потрясет ли меня, как когда-то, чужая тревога и чужое головокружение, но я не испытывал ничего: то ли этот эквилибрист был мне безразличен, то ли я был слишком занят собой, своими переживаниями. Я стоял в толпе, смотрел на небесного артиста, непрестанно бросавшего над нашими головами, над темной пропастью, вызов Той со звездным ликом, и мне казалось, что я начинаю постигать некую тайну жизни, что я сумею разрешить ту задачу, перед которой до сих пор беспомощно пасовал. Я отчетливо понял, что жизнь - это вечное искушение смертью, единое, непрерывное акробатическое представление над пропастью, когда приходится идти к противоположному шесту, даже не видя его, ибо кружится голова, идти не глядя вниз, не оборачиваясь назад, не поддаваясь соблазну тех, кто устойчиво стоит на земле и всего лишь наблюдает. И понял, что я сам должен натянуть свой канат меж двумя шестами, как эти циркачи, и двигаться по нему, не ожидая, что меня позовут наверх и предложат перенести на спине. Что я сам должен начать свое собственное большое, неповторимое представление. И, конечно, я смогу, мне достанет сил, чтобы смочь. В эту минуту кто-то коснулся моего плеча - я чуть не вскрикнул от неожиданности. Но вот звякнула копилка, и я увидел перед собой знакомую незнакомку, полузабытое лицо моей давней красавицы. Я торопливо вытащил из кошелька несколько монет и подал ей. Она улыбнулась, зубы ее сверкнули во тьме, и я как бы почувствовал горячее освобождающее прикосновение ее губ.

Представление кончилось, люди разошлись, я немного побродил по опустевшему и темному пространству. Кого или что я все еще ждал?

Чуть в стороне желто светились глаза циркового фургона. Внутри кто-то играл на гитаре, громко плакал ребенок. Я послушал эти перемешанные звуки и пошел садовыми улочками домой.

Ответить я решился только на следующий вечер: письмо ее тронуло меня и удивило, более того - ошеломило. Но боюсь, не поспешно ли ее решение. Несомненно, нам надо встретиться (надеюсь увидеть ее) и обо всем поговорить. Я предложил ей день, час и место (как всегда - в парке перед ее домом). Утром я бросил письмо в почтовый ящик.

В назначенный день лил дождь. Но я все же пришел на условленное место несколькими минутами раньше. Канатоходцы уехали; там, где стояли шесты, остались кучки разрыхленной земли.

Я, спрятавшись под высокой елью, вслушивался, как шумит дождь в осенних ветвях, и наблюдал за домом, где она жила; одно окно на четвертом этаже светилось, но ее ли это окно - я не был уверен. И все-таки я смотрел на него в надежде обнаружить хоть какое-то движение, тень крыла, отблеск утешительного, понимающего взгляда, но оно светилось пустотой без всяких признаков жизни, словно за ним горел блуждающий огонек.

Моя недавняя решимость улетучилась. А вдруг я всю жизнь только и буду делать, что ждать, ждать минуты, когда увижу Ту, Ее звездный лик? Она устремит на меня взгляд и скажет: "Ты не умел принимать жизнь такой, какая она есть, так лучше пойдем, дружище!" Или скажет совершенно обратное: "Ты жил хорошо, ибо высоко нес свое одиночество. Ты сумел отказаться от утешения, дабы не отказаться от надежды".

В самом деле, что она бы сказала?

В те минуты я не мог об этом судить.

Город