Чтение онлайн

Человеческое дыхание разнеслось под знаменитым лепным потолком Альберт-Холла; дыхание пловца, из последних сил вырывающегося к поверхности, к воздуху, к жизни – и Йон Орфи кинулся к стоящему у кулис роялю.

Он все бежал, а хрупкая пауза все висела в воздухе над бездной, и он молил небо дать ему добежать до спасительной громады рояля, пока флейта Тьюза не успела захлебнуться в сумасшедшем электричестве, пока визжащие вакханки не ринулись к неподвижным музыкантам, пока…

А в первом ряду партера, закинув ногу на ногу, сидел курчавый юноша в пятнистой шкуре и, улыбаясь, следил за бегущим человеком…

Растянутые связки вибрировали под осторожными пальцами; и ему пришлось немало повозиться, прежде чем человек, раскинутый навзничь на грубой деревянной скамье, застонал и открыл глаза.

Увидя склоненное над ним хмурое бородатое лицо, человек судорожно дернулся и зажмурился.

– Не бойся, – сказал Он. – День закончился. Уже вечер. Не бойся – и лежи тихо.

Он никогда не произносил таких длинных фраз, и эта далась ему с трудом.

– Палач… – пробормотал человек.

– Палач, – согласился Он. – Но – мастер.

– Мастер, – человек потрогал распухшим языком слово, совершенно неуместное здесь – в закопченных стенах низкого маленького зала с массивной дверью и без каких бы то ни было окон.

– Завтра будет бич, – предупредил Он. – Виси спокойно, не напрягайся. И кричи. Будет легче.

– Ты убьешь меня, – в голосе человека стыло равнодушие.

– Нет, – сказал Он. – Во всяком случае, не завтра.

И подумал: «Я становлюсь болтливым. Старею…»

Человек подвигал вправленным плечом – сперва осторожно, потом все увереннее.

– Мастер, – прошептал человек, провожая взглядом сутулую фигуру, исчезающую в дверном проеме.

Завтра был бич.

Коренастый угрюмый юноша стоял на коленях перед металлическим баком с песком, и, растопырив пальцы, методически погружал руки внутрь бака. Песок был сырой, слежавшийся, в нем попадались камешки и ржавые обломки; и пальцы юноши покрылись порезами и кровоточили.

Он встал за спиной, раскачивавшейся в повторении усилия, и некоторое время следил за ровными, ритмичными движениями.

– Не напрягай плечо, – сказал Он. – И обходи камни.

– Обходи… – буркнул юноша, занося руки для очередного удара. – Легко сказать… понатыкано, как в…

Он отстранил насупленного парня и легким размеренным толчком вошел в завибрировавший бак. Когда кисть его вынырнула из песка – мелкая галька была зажата между мизинцем и ладонью.

– Легко, – подтвердил Он. – Сказать – легко. Теперь – меч.

Они пошли в дальний угол двора, где в дубовую колоду были всажены два меча – один огромный, в рост человека, с крестообразной рукоятью в треть длины, залитой свинцом для уравновешивания массивного тусклого клинка с широким желобом; второй – чуть уменьшенная копия первого.

Он выдернул меч из колоды и с неожиданным проворством вскинул его над головой. Оружие без привычного свиста рассекло воздух, и на вкопанном у забора столбе появилась свежая зарубка.

– На два дюйма выше, – сказал Он.

Юноша взмахнул мечом. Верхний чурбачок слетел со столба. Он смерил взглядом расстояние от смолистого среза до зарубки.

– Два с половиной. – Он посмотрел на расстроенного юношу. – Плечо не напрягай.

Не оборачиваясь, Он полоснул мечом поверх столба. Лишние полдюйма упали к ногам ученика. Тот завистливо покосился на меч мастера.

– Ну да, – протянул юноша, – таким-то мечом…

Не отвечая, Он подошел к столбу и наметил три новые зарубки.

– Это на сегодня. И – обедать. А меч… Выучишься – подарю.

Лицо юноши вспыхнуло, и он шагнул к столбу, чуть приседая на широко расставленных ногах.

Едкая, резко пахнущая мазь втиралась во вспухшие рубцы, и человек на скамье шипел змеей, закусив нижнюю губу.

– Терпи, – посоветовал Он. – К утру сойдет.

Человек с трудом выгнулся и попытался оглядеть свою спину. Это удалось ему лишь с третьего раза, и он обмяк, уставившись на полированную ручку аккуратно свернутого бича, лежащего у скамьи.

– Странно, – человек едва шевелил запекшимися губами. – Я думал, там все в крови…

– Зачем? – удивился Он.

– Действительно, зачем? – усмехнулся человек.

– Бичом можно убить, – наставительно заметил Он, упаковывая коробочку с мазью. – Можно открыть кровь. И развязать язык.

– Я бы развязал, – вздохнул человек. – Но, боюсь, судьба моя от этого не улучшится. Я же не виноват, что они так и не перестали ходить ко мне.

– Кто? – Он задержался в дверях.

– Люди. Я уж и за город переселился – идут и идут. И каждый со своим. Говорят – расскажут, и легче им становится. А старшины Верховному жалуются

– народ дерзить стал, вопросы пошли непотребные, людишки, мол, к ересиарху текут, к самозванцу, Ложей не утвержденному. Это ко мне, значит… А какой я ересиарх?! Я – собеседник. Меня старик один так прозвал. Я мальчишкой жил у него.

– Собеседник? – Он загремел засовом. – Ну что ж, до завтра, собеседник.

– До завтра, мастер.

Четырехугольная шапочка судьи все время норовила сползти на лоб, щекоча кистью вспотевшие щеки, и судья в который раз отбрасывал кисть досадливым жестом.