Рассказы
Шрифт:
– Двенадцать деревень, – сказали с задней парты.
Все обернулись – кроме шефов и учительницы, они сидели к классу лицом и без того видели Ордынца, положившего подбородок на ладони:
– Двенадцать деревень. Пять кладбищ. Десять церквей и две часовни. Языческое капище десятого века…
Никогда и ни при каких обстоятельствах Ордынец не заговаривал в классе первым. Только, если спросят.
Учительница нахмурилась:
– А причем тут, Коля…
Она тут же запнулась – кажется, Ордынца зовут Слава. Как на зло, не было под рукой классного журнала.
– А при чем тут, Ордынец… Откуда такие сведения?
Шефы, добродушно щурясь, вовсю хлестали чай.
– А вы возьмите карту пятидесятилетней давности… Правда, там капища нету. – это снова подал голос Ордынец.
Клаассная обрадовалась:
– А почему бы тебе, Ордынец, не подготовить сообщение на тему… что-нибудь про науку и экологию?
Но Ордынец уже равнодушно смотрел в окно – происходящее потеряло для него всякий интерес.
Плотина была центром города и смыслом города. Плотина содержала три санатория на берегу моря и четыре пансионата в прочих живописных местах, у плотины были два пионерлагеря, пароход и лодочная база. Плотина отправляла детей своих сотрудников «за границу» – поэтому хулиган Саенко дважды был в Альпах, а отличница Таня Сафонова – ни разу, ибо Танина мама работала не на Плотине, а в городской поликлинике.
Географически Плотина рассекала город пополам, по хребту ее ползали машины, а в шлюзах кипела вода с катерами и «Кометами». Каждый год школьников водили на экскурсию к Плотине, и дамочки-экскурсоводши рассказывали с небольшими вариациями одно и то же – про чудо, его историю и что «если даже взять два миллиона лошадей и впрячь в одну повозку, они окажутся слабее, чем мощь нашей Плотины». Юлька никогда не могла представить себе такую тьму лошадей сразу.
После рассказа экскурсоводши просили задавать вопросы, и никто ничего не задавал, только Фетисова, непонятным образом жалея дамочек, со вздохом интересовалась: а если взять три миллиона лошадей?..
После памятного чаепития с шефами Юльке приснился сон. Очень страшный, между прочим.
Ей снилось, что она лежит среди склизких камней, а сверху на нее давит масса черной гнилой воды, да так, что глаза вжимаются вовнутрь черепа, а ребра втыкаются в легкие; она проснулась с криком – причиной кошмара послужил, оказывается, шестикилограммовый кот Паркет, с урчанием угнездившийся у Юльки на груди…
На другой день ей почему-то захотелось сделать Ордынцу приятное. Вроде как поблагодарить за оборону от хулигана Саенко.
Случай не заставил себя ждать – Ордынца вызвали к доске на первой же математике, тема была муторная, и Ордынец чего-то там не помнил. Юлька, по близорукости сидевшая на первой парте, имела возможность наблюдать, как холодное безразличие на лице Одынца сменяется раздражением и замешательством.
В этот самый момент покровительствующая школьникам судьба прислала деловитую завучиху с неотложным делом; математичка отвлеклась, и тогда Юлька молниеносным движением развернула свой учебник и подтолкнула его Ордынцу чуть не под нос.
Тот удивился – по понятной причине никто и никогда ему не подсказывал. В какую-то секунду Юльке показалось, что он не снизойдет – однако Ордынец снизошел-таки. Скользнув глазами по столбику формул, он обернулся к доске и застрочил, как пулемет.
– Ты чего?!
Степка Васенцов воззрился на Юльку со второй парты. Глаза его были круглыми от обиды и возмущения:
– Ты чего? Ты это ему зачем?!
Юлька смутилась и пожалела о сделанном; она еще больше о нем пожалела, когда на перемене Васенцов подкатился к ней с видом черной тучи:
– Ему же бойкот! Ты что, штер… штрек…брехер?
Степка читал передовую детскую литературу и знал длинные сложные слова. Юлька смутилась окончательно; рядышком крутился Саенко, помышляющий о реванше.
– Оставь ее в покое.
Степка не сразу понял, откуда голос, и потому возмущенно вскинулся:
– А ты чего…
И осекся, потому что Ордынец стоял уже совсем рядом и запросто мог дотянуться до Васенцовского носа. Саенко куда-то исчез.
– Я тебя трогал, да-а? – протянул Степка уже не так воинственно. Я к тебе лез?
– Пошел вон.
Ордынец глядел прямо Степке в глаза – ни дать ни взять желтобрюхий варан, вставший на задние лапы. Юлька увидела, как в круглых Васенцовских зрачках страх сменяется ужасом.
– Я же тебя не трогал, – прошептал Васенцов чуть не плача.
В следующую секунду место, где он только что стоял, опустело.
Ордынец закинул за спину свою видавшую виды сумку; все, кто был в тот момент поблизости, поспешно расступились перед ним широким коридором. Ордынец прошествовал по нему, как лайнер по взлетной полосе; у самой лестницы вдруг обернулся к Юльке:
– Ну, ты идешь?
И она пошла.
Она ходила за ним везде, как собачка. Книжные истории о первой любви выглядели совсем иначе, о пионерской дружбе – тем более, а потому Юлька не могла найти слова для обозначения их с Ордынцем отношений.
Он был ниже ее на голову, белобрысый, веснушчатый, щуплый; Юлька прекрасно сознавала, как смешно выглядит рядом с ним здоровенная дылда в круглых очках. Впрочем, в школе над ними не смеялись.
Уже в конце апреля Степка Васенцов подловил ее как-то возле раздевалки:
– Ты… Фетисова… Не водись с ним!
– Очень я тебя испугалась, – ответствовала уверенная в себе Юлька.
Степка поморщился, как от боли:
– Да не испугалась… Ты что, не видишь… Не видишь, КАКОЙ он?
В Степкиных глазах стояла самая настоящая, не в книжках вычитанная мольба. Юльке сделалось не по себе.
– Фетисова… Он… Ненормальный какой-то. На фиг он тебе нужен?
Юлька не знала.
Он был жестокий; он забывал о ней на три-четыре дня, смотрел сквозь нее, как сквозь пустое место – и тогда она маялась в одиночестве под злорадными взглядами одноклассников, которые и обидеть ее боялись, и водиться особенно не желали.